• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Трудный путь домой: Гончаров и православие - В. И. Мельник

    Эпоха св. преп. Серафима Саровского характеризуется резким падением религиозных нравов в дворянской среде. Что касается высшего петербургского общества, то факты (восстание декабристов, вполне типичное "французское" воспитание в кругу пушкинского лицея и т.п.) общеизвестны. Гораздо меньше мы знаем о религиозном состоянии русской провинции, в частности, о воспитании будущей русской интеллигенции. В своей книге "Великое в малом" С. Нилус пишет об этом: "В начале Х1Х века мало еще была поколеблена вера русского захолустья: жизнь тогда не ведала той быстроты разноса духовной заразы, которой ознаменовалось <…> наше время,- время пара, электричества, железных дорог…" (Нилус С. Великое в малом. Записки православного.. Изд. Св.-Троицкой Лавры. 1992. С. 109).

    Всегда ли это было так, как пишет знаменитый историк русского народного Православия? С. Нилус сообщает о духовном воспитании известного "служки Серафимова" Николая Мотовилова, в семье которого православная традиция была чрезвычайно сильна и не прерывалась. Будущий "Серафимов служка" и будущий писатель, автор "Обломова", были практически ровесниками, росли в одних местах (Симбирская губерния), но имели все-таки разную религиозную прививку.

    Симбирск многими нитями был духовно связан с преподобным Серафимом Саровским. Многие горожане, начиная с 1815 года, когда св. Серафим вышел из затвора, получали у него духовное окормление. Духовный писатель С. Нилус отмечает, что к 1816 году, когда Н.А. Мотовилов впервые попал с матерью к преподобному, "слава отца Серафима… гремела по всему верующему Тамбовскому и Средне-Поволжскому краю" (Там же. С. 110). Конечно, слышали о нем и в глубоко религиозной семье Гончаровых. Кроме того, в Симбирскую губернию, в Алатырский мужской монастырь, предполагалось однажды назначить архимандритом батюшку Серафима. И хотя он остался в Сарове, все же сказал, что в Алатыре будет присутствовать духом (это и до настоящего времени помнят монахи Алатырского монастыря). Здесь же, в Симбирске, подвизался блаженный Андрей, симбирский чудотворец, о котором хорошо знал преподобный Серафим.

    В "Сне Обломова" романист описывает родной город как место сна и покоя, место, в котором царит религиозный обряд, прикрывающий, по сути, полуязыческое отношение к жизни. Здесь на первый план выступают сон и еда: "Какие запасы были там варений, солений, печений! Какие меды, какие квасы варились, какие пироги пеклись в Обломовке!" Вся эта картина как будто списана с жизни самого Гончарова в родном доме. Здесь тоже царили довольство и достаток: "Дом у нас был, что называется, полная чаша, как, впрочем, было почти у всех семейных людей в провинции, не имевших поблизости деревни. Большой двор, даже два двора, со многими постройками: людскими, конюшнями, хлевами, сараями, амбарами, птичником и баней. Свои лошади, коровы, даже козы и бараны, куры и утки – все это населяло оба двора. Амбары, погреба, ледники переполнены были запасами муки, разного пшена и всяческой провизии для продовольствия нашего и обширной дворни. Словом, целое имение, деревня". Однако рядом с этим довольством – празднословие, пересуды, равнодушное отношение к ближнему (всем селом пошли посмотреть на упавшего в бессилии больного человека, потрогали вилами и ушли!). Язычество, чудным образом уживавшееся с православным обрядом, конечно, должно было произвести на будущего писателя глубокое впечатление. И все-таки Симбирск в целом был в религиозном отношении городом небезблагодатным. Некоторое исключение составляла только городская дворянская элита.

    Детство Гончарова прошло, в семье со строгими православными традициями. Его отец, Александр Иванович (1754—1819), был довольно зажиточным купцом, хлеботорговцем, владельцем свечного завода. Неоднократно избирался он симбирским городским головой. В 1803 году, овдовев, женился на купеческой же дочери Авдотье Матвеевне Шахториной (1785—1851). О своей матери Гончаров вспоминал как о "необыкновенно умной, прозорливой женщине", она была для детей нравственным авторитетом, перед которым они "склонялись с не нарушенным ни разу уважением, любовью и благодарностью". Семья получилась немаленькая: кроме Гончарова, было еще трое детей. Брат Николай (1808—1873) стал учителем гимназии, а в конце 1850—начале 1860-х годов — редактором газеты "Симбирские губернские ведомости". Были еще сестры: Александра (по мужу Кирмалова, 1815—1896) и Анна (по мужу Музалевская, 1818—1898). Биограф Гончарова отмечает, что брату и сестрам писателя была присуща "глубокая религиозность, крепко соединенная с обрядностью, как и привязанностью к старому русскому быту вообще" (Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 580). После смерти Александра Ивановича воспитывал детей их крестный отец, отставной моряк, дворянин Николай Николаевич Трегубов. О нем нужно говорить особо.

    Отец Гончарова, по некоторым сведениям, был старообрядцем и человеком, жившим в традициях христианского благочестия (Суперанский М.Ф. Болезнь Гончарова \ Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 577). До нас почти чудом дошли некоторые семейные реликвии Гончаровых, много говорящие о духовном настрое семьи. Чего стоят свидетельства одного лишь семейного "Летописца"! Дед писателя по отцу Иван Иванович Гончаров в 1720-х годах взял на себя своего рода духовный подвиг: несколько лет переписывал книгу "Страсти Христовы". В этом книжном памятнике подробно описывались последние дни жизни Иисуса Христа. Нет сомнения, что еще в детстве маленький Ваня Гончаров и держал в руках, и слышал чтение этой дедовской книги. Можно себе представить, что чувствовал и переживал впечатлительный мальчик, когда кто-нибудь из взрослых читал: "Наутрие же в пяток поведоша Господа нашего Иисуса Христа на двор к Каиафе архиерею и возложиша на него великия железа на шию его и руце и приведоша его во двор Каиафе …" (Летописец семьи Гончаровых. Ульяновск. 1996. С. 307). И какой же горячей веры, какой молодец был этот Иван Иванович, закончивший свой труд такими словами: "Во славу святыи единосущныи и неразделимые Троицы Отца и Сына и Святаго Духа написежеся сия богодохновенная книга страсти Господа Бога и спаса нашего Иисуса Христа Лета от сотворения мира 7236 году от воплощения же Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа 1728 году сентября 14 дня солдатского сына Ивана Иванова Большаго Гончарова и писана в городу Синбирску от оного Ивана Гончарова много грешнаго ево рукою яко серна от тенет избавися и тако и аз от сего труда. Аминь" (Там же).


    Однако вот что удивительно: никогда писатель Гончаров этой книги не вспоминал, как бы и не читал ее вовсе. А ведь кроме "Страстей Христовых" сколько там было всего интересного: ведь это был летописец семьи, куда несколько поколений грамотных Гончаровых вносили записи обо всех главнейших событиях своей жизни! Здесь было указано, когда родился, женился, наконец умер и на каком кладбище похоронен человек гончаровского роду-племени! Иван Александрович положительно не мог не знать этой книги. Да и мать будущего писателя, религиозная Авдотья Матвеевна, немало сил положившая на духовное воспитание детей (за него же и Бог взыщет!), не могла оставить без внимания эту книгу, не читать ее своим детям. Известно, что даже дома она часто молилась и читала акафисты. И тем не менее факт: книга не оставила видимого следа в жизни писателя, хотя он и признавался, что лет с восьми читал взахлеб все, что попадалось под руку. В своих автобиографиях упоминает он и Державина, и Радклиф, и различные путешествия и многое, многое другое… А вот семейной своей главной книги не называет. Может быть, впрочем, по присущей ему скрытности и душевной целомудренности…

    Вообще нужно оговориться сразу: религиозная жизнь Гончарова была неизвестна, пожалуй, никому из его современников, кроме разве его духовника, протоиерея Василия Перетерского, сказавшего после смерти писателя несколько теплых и очень веских слов о его личности. Поэтому рассуждать о религиозности автора "Обломова" чрезвычайно затруднительно. Легко можно попасть впросак.

    Заметим пока одно. В произведениях Гончарова рядом с серьезной фигурой Обломова всегда найдем комическую физиономию Захара. Рядом с патетической, исполненной трагизма сценой, – резко снижающий его простоватый, едва ли не пародийный эпизод. Гончаров намеренно прикрывается юмором, "балагурит", уходит от патетики. Это ввело в заблуждение многих, отказавших Гончарову в глубине творчества и мировоззрения. А ведь еще М.Ф. Суперанский в 1913 г. писал: "Что касается внутренней религиозности, то о ней мы знаем очень мало. В эту святая святых своей души он не пускал любопытных глаз. О религии с людьми, равнодушными к ней, он говорить не любил… или отделывался мало значащими фразами. … он не был способен высказывать свои задушевные мысли в этой области, и если случайно проговаривался, то сейчас же старался сдержаться, тотчас же посмеяться над собой" (Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 619-620).

    Несомненно, что в своей семье писатель получил серьезную религиозную закваску. Однако ясно и другое: первая половина жизни Гончарова складывалась так, что духовно, религиозно он скорее отрывался от родных своих, "дремучих", как ему, верно, казалось, корней, чем припадал к ним. Ровесника и земляка романиста Николая Мотовилова воспитывала мать, вдова, Мария Александровна. Сходная ситуация сложилась и в доме Гончаровых: престарелый отец писателя умер, когда Ванюше было всего семь лет. Но будущего "Серафимова служку" мать взяла с собою в паломническую поездку к преподобному в Саров. Это благотворно повлияло на всю его жизнь. Видимо, таких поездок было у вдовы Мотовиловой немало (ведь и умерла она во время паломнической поездки к киевским святыням). Она любила принимать в своем доме и странниц, монахинь.

    Что касается дома Гончаровых, то, к сожалению, мы ни о чем подобном не знаем. До нас не дошли сведения ни о странноприимничестве Гончаровых, ни об их паломничестве по святым местам. Жили они, как и многие, впрочем, в Симбирске, замкнуто, семейными заботами, планами о приличном образовании детей. Перед Гончаровым раскрывались широкие горизонты новой русской жизни и культуры, вполне светской. За Волгой, в селе Репьевка, воспитывал его три года (1820-1822) священник Федор Степанович Троицкий, в частном пансионе. Помимо немецкого и французского языков маленький Гончаров изучал, между прочим, Закон Божий и Священную историю (Алексеев А.Д. Летопись жизни и творчества И.А.Гончарова. М.-Л., 1960. С. 14). Женат Ф.С. Троицкий был на лютеранке, перешедшей в Православие. А в романе "Обрыв", может быть, неслучайно, священника герои зовут непривычно: по имени-отчеству (Николай Иванович), да и в круг чтения этого батюшки входят такие мыслители, как Спиноза, Вольтер, Фейербах... Как бы там ни было, а любимыми словами писателя до конца жизни останутся "культура", "гуманитет", "цивилизация", "комфорт".

    А все-таки и "Летописец", и упорный, горячий по духу дед Иван Иванович Гончаров – сыграли свою роль в жизни автора "Обломова". И еще какую! Все-таки православная закваска не пропала даром, и вторая половина жизни Гончарова – это медленное, с отступлениями и трудностями, но все же возвращение к дедовской "младенческой", как называл ее сам писатель, вере. Сложен был этот обратный путь от "Бога-цивилизатора", Бога почти протестантски трактуемого, к Богу деда Ивана.

    Судя по роману "Обломов", мать будущего писателя Авдотья Матвеевна пыталась приучить его к молитве: "Став на колени и обняв его одной рукой, подсказывала она ему слова молитвы. Мальчик рассеянно повторял их, глядя в окно, откуда лилась в комнату прохлада и запах сирени.

    Мы, маменька, сегодня пойдем гулять? – вдруг спрашивал он среди молитвы.

    Пойдем, душенька, – торопливо говорила она, не отводя от иконы глаз и спеша договорить святые слова. Мальчик вяло повторял их, но мать влагала в них всю свою душу." (Гончаров И.А. Собр. соч. В 8-ми томах. М., 1952-1955. Т. 4. С. 111). Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы). Как ни старалась Авдотья Матвеевна, ей не удалось пробудить в душе Гончарова искры горячей любви к Богу. В черновиках очерка "На родине" он признается: "Убегаешь, бывало, к нему (крестному Николаю Николаевичу Трегубову – В.М.), когда предстояло идти ко всенощной, или в непогоду, когда она (мать – В.М.) шила, читать ей вслух, или пока она молится, стоя на коленях, Акафист Спасителю…" (Летописец. С. 356). Дедовское и материнское отступало в детстве Гончарова перед влиянием упомянутого крестного. Гончаров всю жизнь вспоминал о нем, что это был человек "редкой, возвышенной души, природного благородства и вместе добрейшего, прекрасного сердца". "Особенно, – писал он, – ясны и неоцененны были для меня его беседы о математической и физической географии, астрономии, вообще космогонии, потом навигации" (Т. 7, С. 238).

    Но, кажется, влияние Трегубова на душу писателя было не столь однозначно хорошо. Трегубов был масоном и человеком атеистического склада. Симбирск был традиционно сильным масонским центром. В 20-30-е годы Х1Х в. Наиболее представительной фигурой в масонском кругу был предводитель местного дворянства князь М.П. Баратаев. Достаточно сказать, что его стараниями в 1817 году в Москве была открыта ложа "Александра к тройственному спасению", а в том же году, в Симбирске, – ложа "Ключ к добродетели". Князь являлся членом привилегированной петербургской ложи "Соединенных друзей", наместным мастером российского отделения этой ложи, входил в Капитул "Феникс" (тайный и высший орган управления масонства в России), был почетным членом многих лож.

    Пользуясь большим уважением, он привлек в ложу "Ключ к добродетели" многих представителей симбирского общества. Эта ложа состояла из 39 действительных и 21 почетного члена. Среди "братьев" ложи значились генерал П.Н. Ивашев, крестный отец писателя Ивана Александровича Гончарова Н.Н. Трегубов, Н.А. Трегубов, сенатор и бывший симбирский губернатор Н.П. Дубенской, Г.В. Бестужев, П.П. Бабкин, М.Ф. Филатов, А.А. Столыпин, Н.И. Татаринов, И.С. Кротков, П.П. Тургенев, графы А.В. и Я.В. Толстые, А.П. и П.А. Соковнины, И.С. и С.В. Аржевитиновы, Ф.М. Башмаков, И.И. Завалишин, Н.И. и С.И. Тургеневы и др. В эту ложу, весьма влиятельную, поступали не только из уездов Симбирской губернии, но и из соседних губерний. Так ценили "жаждущие славы мира сего" близость к Баратаеву. Собрания ложи проходили в гроте, устроенном в саду его имения. Члены ложи собирались в гроте и после запрещения масонства специальным манифестом Александра Первого в 1822 году.

    В том же году в Симбирскую губернию, сначала в Сенгилей, а затем в Симбирск был выслан известный мистик и масон, вице-президент Академии художеств, издатель "Сионского вестника" А.Ф. Лабзин. Сам выбрав место ссылки, он пожелал удалиться в Симбирскую губернию, где проживало много его знакомых и единомышленников. Симбирские масоны с нетерпением ждали приезда известного русского мистика Лабзина, которого они почитали как "мученика за идею". Умер А.Ф. Лабзин в Симбирске в январе 1825 г., и был похоронен на кладбище Покровского монастыря.

    Не один лишь Баратаев с узким кругом знакомых числился в масонах Симбирска. Это был город с давними масонскими традициями. Если по всей России ложи начали открываться в самом конце ХУШ - в начале Х1Х вв., то в Симбирске первая масонская ложа "Золотой Венец" появилась еще в 1784 году. Основатель ее –один из активнейших деятелей московского масонства, член "Дружеского ученого общества", Иван Петрович Тургенев. Великим мастером ложи являлся И.П. Тургенев, а управляющим мастером – симбирский вице-губернатор А.Ф. Голубцов. В конце ХУШ века в Симбирске был построен едва ли не единственный в России масонский храм во имя Св. Иоанна Крестителя. Этот храм был выстроен в имении В.А. Киндякова. В.А. Киндяков являлся одним из немногочисленных губернских подписчиков изданий Н.И. Новикова. Как это ни кощунственно звучит, в храме… не служились литургии, а проходили собрания симбирской масонской ложи "Златого Венца", в которой состоял в степени товарища молодой тогда еще Николай Михайлович Карамзин, будущая слава русской литературы. Основателем ложи являлся член новиковского кружка Петр Петрович Тургенев. Странный и мрачный был этот "храм". Он представлял собой каменное сооружение высотой до 16 метров, круглое в плане, с куполом и четырьмя портиками (на них изображены были масонские символы – урна с вытекающей водой, череп и кости и т. п.). Оно было увенчано деревянной фигурой покровителя ордена вольных каменщиков. И берегли же его масоны всех времен. Руины храма сохранялись до начала 20-х годов XX века.

    Лишь после 14 декабря 1825 года, когда правительство стало преследовать масонские ложи в России, все масоны в Симбирске, как отметил в своих воспоминаниях Гончаров, "пошили себе мундиры; недавние атеисты являлись в торжественные дни на молебствия в собор… "Крестный" мой…, под ферулой прежнего страха, тоже вторил другим" (Т. 7, С. 247). Трегубов был своего рода противовесом религиозному влиянию матери и, судя по дальнейшей жизни писателя, противовесом мощным. Душа Гончарова не была так надежно защищена от подобных влияний, как душа Н. Мотовилова, отец которого "прозревал гибель от масонства, которым, как новинкой, последним словом Европейской образованности, начали увлекаться наиболее выдающиеся провинциальные деятели.

    Смотри, матушка, береги Колю от масонов, если меня не станет! Именем моим закажи ему не ходить в их богоборное общество – погубит оно Россию!

    Такие речи слыхал от отца и сам Мотовилов… Мотовилов на всю жизнь остался непримиримым врагом этого тайного и по существу глубоко-революционного общества" (С.Нилус. С. 113). Не так получилось с будущим романистом, который общался с детства со своим крестным – масоном, жившим с семьей Гончаровых в одном доме. Всю жизнь Гончаров будет пытаться соединить веру в Христа с духом цивилизации и культуры. Горячность веры, столь свойственная предкам Гончаровых, уже не затронула его своим духом. Общение с равнодушным в религиозном отношении либеральным обществом, вроде круга "Вестника Европы", только мешало возвращению писателя в материнское лоно Церкви. И надо еще удивляться, что Гончаров все же сохранил здоровый православный инстинкт своих предков и, не афишируя своих религиозных взглядов, все же в одиночку шел обратно, к той "младенческой вере", о которой в письме к А. Ф. Кони от 30 июня 1886 г. он заметил: "Я с умилением смотрю на тех сокрушенных духом и раздавленных жизнью старичков и старушек, которые, гнездясь по стенке в церквах или в своих каморках перед лампадкой, тихо и безропотно несут свое иго и видят в жизни и над жизнью высоко только крест и Евангелие, одному этому верят и на одно надеятся!

    Отчего мы не такие. "Это глупые, блаженные", — говорят мудрецы-мыслители. Нет, это люди, это те, которым открыто то, что скрыто от умных и разумных, тех есть царствие Божие, и они сынами Божиими нарекутся!" (Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 499)
    Во всем этом сказалась закваска, полученная в семье, да и в самом провинциальном городе. Между прочим, в Симбирске испокон века сильна была православная вера и подвизались выдающиеся в религиозном отношении личности. Общая атмосфера в городе всегда была высокого религиозного настроя. Пьесы А.Н.Островского (например, "Гроза") не передают истинной картины жизни таких поволжских городков, как Симбирск. Жили там не сплошь Кабанихи и Дикие. В дни гончаровского детства нередки были поездки симбирян к великому подвижнику русской земли преподобному Серафиму Саровскому. А тот им говорил: "Зачем это ко мне, убогому, вы трудитесь приходить, – у вас лучше меня есть, Андрей ваш Ильич…" И вправду, Андрей Ильич, ныне (в 1998 г.) прославленный Церковью как местночтимый святой, был душой старого Симбирска Х!Х века, его заступником и Ангелом-хранителем. Это был человек великих дарований, в городе его все знали и любили.

    Блаженный Андрей Ильич почитался всеми симбирянами, независимо от того, к какому сословию они принадлежали, – как заступник, хранитель Симбирска. Тогда это был весьма небольшой дворянско-купеческий городок, так что жизнь Андрея Ильича проходила можно сказать, на глазах у всех горожан, – потому-то многие эпизоды его жизни сохранились в народной памяти. Деревянный Симбирск, как известно, неоднократно горел. Однако при жизни Андрея Ильича в городе ни разу не было больших опустошительных пожаров. Интересно, что после смерти святого пожары в Симбирске возобновились. Андрей Ильич еще с раннего детства взял на себя подвиг молчальничества и объяснялся жестами. Все горожане знали о том, что каждое действие Андрея Ильича имеет потаенный смысл. Если он давал кому-то деньги, то человеку этому способствовал успех в делах или повышение по службе. Если же блаженный Андрей подавал человеку щепку или горсть земли, –то это было знаком скорой кончины. Часто предупреждал он людей о смерти, готовя их к христианской кончине, и тем, что приходил к ним в дом и, вытягиваясь, подобно покойнику, ложился под образами в переднем углу.

    Блаженный не только отказался от многих условностей, от обуви, одежды. Аскеза его превосходила всякое воображение. Известны случаи, когда он мог прямо из огня вытаскивать чугунные горшки. Много раз целовал Андрей Ильич кипящий самовар, и притом если обливался кипятком, то нисколько не страдал из-за этого. Горожане часто видели его стоящим босиком в сугробах по целым ночам. Часто стоял он почти нагой на перекрестке улиц и, покачиваясь с боку на бок, переминаясь с ноги на ногу, повторял: "Бо-бо-бо". Особенно часто простаивал он в снежных сугробах ночи перед алтарем Вознесенского собора, который находился на Большой Саратовской улице. Там его не раз заставал стоящим в снегу священник В. Я. Архангельский, который и был духовником блаженного. В сильные зимние морозы стоял Андрей Ильич в холодной воде озера Маришка. Умер блаженный в 1841 году. В это время Гончарову было уже 29 лет, он успел закончить Московский университет, послужить год секретарем канцелярии у симбирского губернатора А.М. Загряжского, а затем получить место, не без помощи того же Загряжского, в Министерстве финансов.

    Глубоко религиозная мать Ивана Александровича, несомненно, как и все горожане, почитала святого человека. Более того, в Музее И.А.Гончарова ныне хранится портрет св. блаж. Андрея Симбирского, написанный, очевидно, при его жизни и хранившийся в доме Гончаровых. В книге, посвященной блаженному Андрею, сказано, что этот портрет "находился над письменным столом писателя-симбирянина И.А. Гончарова, упоминавшего блаженного в своих произведениях" (Града Симбирска чудная похвала и заступление. Ульяновск. 2000. С. 11). Однако горькая правда состоит в том, что Иван Александрович никогда не испытывал тяги к так называемому народному Православию, с его юродивыми, прорицателями, аскетами (гораздо понятнее и ближе ему был христианский ученый богослов блаженный Августин, с трудами которого автор "Обрыва", действительно, был знаком) – и естественным образом прошел мимо этого выдающегося, но безвестного в культурном мире подвижника. Как ни хороша идиллическая картина, но портрет блаженного Андрея никогда не висел "над письменным столом писателя-симбирянина" Гончарова. Ни в одной автобиографии, ни в воспоминаниях "На родине", – нигде не говорит романист об этой живой легенде Симбирска. Лишь один раз в письме к сестре, Анне Александровне Музалевской, от 20 сентября 1861 г. он напишет о своем племяннике Викторе Михайловиче Кирмалове: "По возвращении моем сюда, застал я его бледна, изнуренна, крайне лохмата местами, под мышцами более, в изодранном одеянии и при том без калош по грязи ходяща, так что если бы он выучился мерно произносить: би, би, бо, бо, бо, –так мог бы с большим успехом поступить в должность симбирского Андреюшки, которую тот с таким успехом исправлял в течение 30 или 40 лет" (Вестник Европы. 1908. Т. ХП. С. 423). Помнил Иван Александрович блаженного Андрея Ильича хорошо. Так хорошо, что и называет его так, как звали большинство горожан: "Андреюшка". Больше ничего о святом блаженном Андрее, симбирском чудотворце писатель никогда не скажет. И это по-своему символично. Правду сказать, не упоминает Гончаров и иных многочисленных русских святых. Хотя в его текстах можно найти упоминания о блаженном Августине. К счастью, с какого-то времени Гончаров начнет свое возвращение в лоно Матери-Церкви.

    Безразличие к религии усугубилось и воспитанием и обучением в Московском коммерческом училище, где, по утверждению самого Гончарова, большинство предметов преподавалось весьма скучно и примитивно: "Об училище я тоже не упомянул ничего в биографии, потому что мне тяжело вспоминать о нем…". Вероятно, не было исключением и преподавание Закона Божьего, хотя в "Законе веры" воспитанник училища и "оказал успехи… очень хорошие" (Летопись, с. 17).

    Мало что дал Гончарову в религиозном плане и Московский университет. Из его собственных воспоминаний становится ясно, что храм Божий он в эти годы посещал, и даже встретил Пушкина не где-нибудь, а в церкви Никитского монастыря! Но с гораздо большим удовольствием ходил в Малый театр, на вечера, устраиваемые в доме актрисы М.Д. Львовой-Синецкой. Увлекался игрой М.С.Щепкина, П.С.Мочалова и т.д. В общем жил, как и большинство студентов того времени. Обнаружилась и серьезная тяга к литературе. Лекции в Московском университете развивали ум, приобщали к европейской культуре. В эти годы Гончаров серьезно увлекается немецким эстетиком Винкельманом, французской литературой. Бальзак, Жюль Жанен, Эжен Сю – таков круг его чтения. "Неистового романтика" Э. Сю он даже переводит, и перевод этот, опубликованный в журнале профессора Надеждина "Телескоп", становится точкой отсчета в его литературной деятельности. Духовная жизнь Гончарова в этот период никак не проявляется. Но пытливая мысль неустанно трудится над выработкой своего идеала. И если Гоголь в это же время шел к чисто христианскому идеалу, то начинающий "западничать" Гончаров строит идеал "человека-джентльмена", хотя в творчестве это обнаружится несколько позже, уже в 1840-х годах.

    Любопытно, с точки зрения формирования религиозной личности Гончарова, его пребывание в лоне семьи Майковых. Семья эта в религиозном отношении жила если не напряженной, то глубокой жизнью. Это не была жизнь духовная, в собственном ее понимании, но – культурно-религиозная, понятная и близкая Гончарову. Стоит упомянуть, что род Майковых восходит к великому подвижнику Русской Православной Церкви святому Нилу Сорскому! В практической религиозной жизни, правда, это родство ни в чем не проявлялось. Разве что в повышенном интересе одного из учеников Гончарова, будущего поэта Аполлона Майкова, к одной из центральных тем его творчества: борьбе язычества и христианства. Аполлон Майков декларировал тему христианства в течение всей своей жизни. На это стоит обратить внимание. Это дало нравственный заряд всей жизни, которая самому поэту виделась как жизнь, прошедшая под знаком Евангельской правды: "Нравственная евангельская правда одна с малолетства не была поколеблена…" (Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. М., 1994. С. 453).

    Весьма характерны для уяснения религиозных настроений писателя в конце жизни его записки под названием "Необыкновенная история". В них излагается сложная история отношений Гончарова с его "другом-соперником" в литературе И.С. Тургеневым. Духа злобы в "Необыкновенной истории" нет. Более того, подводя итоги своей литературной и человеческой судьбы, Гончаров ясно показывает, что он пришел к Евангельской правде. "Во всей этой жалкой истории – я читаю уроки Провидения и благословляю Его Правосудие, Премудрость и Благость!

    Надо мною свершилось два Евангельских примера: я лениво и небрежно обращался со своим талантом, закапывал его, и он отнят у меня и передан другому… Потом я не простил ему первого своего долга, вспоминал о нем негодуя – и вот расплачиваюсь за свои долги. Я же теперь и после – от души прощаю и ему и всем тем, кто так настойчиво, слепо и неразумно делал мне зло и за то, что я заслуживаю зло, Бог да простит всех нас!" (Сборник Российской Публичной библиотеки. Т. 11. Материалы и исследования. Вып. 1. Пг., 1924. С. 155).

    Обороняясь от насевших со всех сторон "друзей-либералов" и уйдя в себя, прослыв даже человеком с "навязчивыми идеями", Гончаров пишет в "Необыкновенной истории" о своем религиозном состоянии: "За мной стали усиленно наблюдать, добиваться, что я такое? Либерал? Демократ? Консерватор? В самом ли деле я религиозен или хожу в церковь так, чтоб показать… Что? Кому?

    Теперь, при религиозном индифферентизме, светские выгоды, напротив, требуют почти, чтоб скрывать религиозность, которую вся передовая часть общества считает за тупоумие. Следовательно, перед кем же мне играть роль? Перед властью? Но и та, пользуясь способностями и услугами разных деятелей, теперь не следит за тем, религиозны ли они, ходят ли в церковь, говеют ли? И хорошо делает, потому что в деле религии свобода нужнее, нежели где-нибудь. Искать я ничего не искал: напротив, все прятался со страхом и трепетом…" (ЛН, Т. 102. С. 260-261).

    Таково было уже характерное для того времени воспитание будущего деятеля русской культуры в провинции. В целом оно, хотя и в несколько ином варианте, напоминало то, что происходило во многих светских домах Петербурга и Москвы. В дальнейшем же сама жизнь вносила, как правило, существенные коррективы в религиозное воспитание личности. Закончил Гончаров свою жизнь истинным христианином. Уже ко времени написания "Обрыва" оттенок протестантизма, тяготения к земному, буржуазному по сути, обустройству жизни, заменяется в мировоззрении Гончарова вполне ясным Православием. Это объясняется тем, что писатель осознал, насколько губительно сказался на исторических путях России разрыв между различными слоями общества и Церковью. Ведь речь в "Обрыве" идет не только о Православии как традиционной для России религии, но и о Церкви и ее защитительном покрове.

    Ко времени написания последнего романа, не забудем, Гончаров уже ряд лет аккуратно посещает воскресные службы, исповедуется и причащается в храме св. великомученика и целителя Пантелеимона в Петербурге. В этом храме служит его духовный отец – протоиерей Гавриил Васильевич Крымов. После смерти отца Гавриила, с 1880 г., духовником Гончарова становится протоиерей того же храма Василий Перетерский (См.: Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 634). Последний оставил любопытное письмо на этот счет биографу Гончарова М.Ф. Сперанскому. В письме есть, в частности, такие строки: "Все выше сказанное за много лет личного знакомства и духовных отношений дает мне твердое основание свидетельствовать, что покойный Иван Александрович, по крайней мере за последние 20 лет, был и скончался истинно верующим сыном церкви православной" ((Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 634).

    Интеллигентское отторжение церкви и "грубых попов" Гончаров с некоторых пор сознает как болезнь времени и личности. Романист прежде всего сам уже живет иной религиозной жизнью, более непосредственной, с некоторыми максималистскими запросами, присущими сугубо русскому Православию. Изменится и религиозная жизнь его героев в последнем романе.

    В 1888 г. в письме к А.Ф. Кони он признается: "У меня есть в душе сокровище, которого не отдам – и – уповаю – оно меня доведет до последнего предела!" (Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 486). Этим сокровищем была – Православная вера, к которой писатель всей душой повернулся во второй половине своей жизни. Упование на Христа не обмануло писателя. Достаточно вспомнить несколько строк воспоминаний А. Ф. Кони: "Глубокая вера в иную жизнь сопровождала его до конца. Я посетил его за два дня до смерти, и при выражении мною надежды, что он еще поправится, он посмотрел на меня уцелевшим глазом, в котором еще мерцала и вспыхивала жизнь, и сказал твердым голосом: "Нет! Я умру! Сегодня ночью я видел Христа, и он меня простил"..." (Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989. С. 77).

    И.А. ГОНЧАРОВ И ХРАМ СВ. ВЕЛИКОМУЧЕНИКА ПАНТЕЛЕИМОНА

    До сих пор мало известна религиозная сторона жизни автора "Обломова" Ивана Александровича Гончарова. В особенности – степень воцерковленности писателя. В драматической "автобиографии" под названием "Необыкновенная история" (Гончаров написал ее уже в конце жизни) романист признается, что любопытствующих людей, стремившихся заглянуть в его тайная тайных, в сокровенные уголки души – было слишком много: "За мной стали усиленно наблюдать, добиваться, что я такое? Либерал? Демократ? Консерватор? В самом ли деле я религиозен или хожу в церковь так, чтоб показать… Что? Кому?

    Теперь, при религиозном индифферентизме, светские выгоды, напротив, требуют почти, чтоб скрывать религиозность, которую вся передовая часть общества считает за тупоумие . Следовательно, перед кем же мне играть роль? Перед властью? Но и та, пользуясь способностями и услугами разных деятелей, теперь не следит за тем, религиозны ли они, ходят ли в церковь, говеют ли? И хорошо делает, потому что в деле религии свобода нужнее, нежели где-нибудь. Искать я ничего не искал: напротив, все прятался со страхом и трепетом…" (ЛН, Т. 102. С. 260-261).

    Да, в Божием храме Гончаров не искал ничего, кроме одного – пути к Богу, спасения собственной души. В храме писатель был прост. Здесь он забывал ту сложную, наполненную диалектикой, философию жизни, которую выстраивал в своих собственных романах. Здесь он не считал себя великим. Глядел вокруг себя – удивлялся и благоговел перед детской верой простых, никем не знаемых людей. В одном из писем к своему другу известному юристу Анатолию Федоровичу Кони он признается: "Я с умилением смотрю на тех сокрушенных духом и раздавленных жизнью старичков и старушек, которые, гнездясь по стенке в церквах или в своих каморках перед лампадкой, тихо и безропотно несут свое иго и видят в жизни и над жизнью высоко только крест и Евангелие, одному этому верят и на одно надеятся! Отчего мы не такие. "Это глупые, блаженные", — говорят мудрецы-мыслители. Нет, это люди, это те, которым открыто то, что скрыто от умных и разумных, тех есть царствие Божие, и они сынами Божиими нарекутся!"

    Где же встретил Гончаров этих "сынов Божиих"? О каком храме говорит он в "Необыкновенной истории"? Ответ на этот вопрос дает письмо протоиерея Василия Перетерского, написанное уже после смерти романиста, 11 октября 1912 года: "Я служу в приходе Пантелеймоновской церкви с 1869 г., постоянно свыше 40 лет. В этом же приходе, Моховая ул., д. № 3… все в одной квартире свыше 30 лет жил и Иван Александрович Гончаров. Известие, что он был человек совершенно индифферентный к религии, не исполнял обрядов церкви, не причащался et cet., думаю, кем-то выдумано и совершенно не соответствует действительности. Я могу свидетельствовать, что он был человек верующий, хотя, может быть, по обычаю времени и по светским отношениям не всегда в жизни точно соблюдал обычаи и порядки церкви православной. В храм Божий в воскресные и праздничные дни ходил; ежегодно исполнял христианский долг исповеди и св. причащения в своем приходском храме, что особенно памятно нам потому, что он исповедался и причащался тогда, когда причастников в приходской церкви было уже очень немного, именно в Великую субботу за поздней литургией, которая начинается только в 1-м часу дня и по предположительности кончается уже в 3-м часу дня, почему причастников на ней бывает уже мало, но всегда обязательно И.А.Гончаров".

    Духовником писателя отец Василий стал с 1880 года, а до того его духовно окормлял протоиерей Гавриил Васильевич Крылов, умерший в январе 1880 года. У нас пока мало сведений о духовниках писателя. В списке духовенства Санкт-Петербургской епархии за 1867 год содержатся сведения, что в благочинии священника В.И. Барсова значится церковь св. великомученика Пантелеимона, в которой числится священник Гавриил Васильевич Крылов, 46-ти лет, рукоположенный в сан в 1848 году, кандидат. Значит, Крылов родился в 1821 году и был младше Гончарова на 9 лет. Умер духовник Гончарова в 1880 году – в возрасте 59 лет. Думается, смерть духовника в этом еще не столь почтенном возрасте произвела сильное впечатление на писателя. По письмам Гончарова видно, что задумываться о смерти он начинает именно в 1880 – м году. Так, 10 августа 1880 года он пишет в письме все к тому же А.Ф. Кони: "Я скучаю – не от тех или других обстоятельств – а скучаю общею старческою скукою, нигде и ничем не утолимою и жаждущею того покоя, который зовут вечным". 30 октября 1882 года он пишет тому же А.Ф. Кони: "Я … желал бы кануть <в вечность – В.М.>, но земля не принимает меня". 28 декабря 1883 года он так заканчивает письмо к редактору журнала "Вестник Европы" М.М. Стасюлевичу: "В ожидании приятного свидания – и в здешнем, и в лучшем мире". 5 сентября 1884 года снова тот же мотив: "Видно, и мне приходится собираться в безвозвратный путь…". С этих пор мотив ожидания скорой кончины встречается в его письмах довольно часто. Очевидно, связь Гончарова с его духовником была достаточно крепкой и разорвалась болезненно. Перед глазами писателя был пример неожиданной и ранней кончины. Его связь с церковью становится еще теснее.

    С кем же еще свел Бог в приходе св. великомученика Пантелеимона писателя Гончарова? В упомянутом списке духовенства обозначено, что в этом приходе служили, помимо Гавриила Васильевича Крылова, священники Михаил Ферапонтович Архангельский и Павел Федорович Краснопольский, а также дьякон Николай Васильевич Тихомиров. Протоиерей Василий Перетерский, очевидно, появился в храме позже,- вероятно, в начале 1870 – х годов, ибо в своем письме он свидетельствует о церковной жизни Гончарова по крайней мере за последние 20 лет жизни писателя, умершего в 1891 году.

    Некоторые факты показывают, что Гончаров поддерживал со священниками своего прихода дружественные отношения. На эту мысль наводит, во-первых, духовное завещание писателя. Гончаров начал составлять свое завещание задолго до смерти. Одним из свидетелей выступил новый духовник Гончарова – протоиерей Василий Перетерский. В письме к А.Ф. Кони от 4 ноября 1889 года Гончаров пишет: "…Я … зашел в церковь, где, на мое счастье, обедню служил мой духовник. Он после службы пришел ко мне и, прочтя Ваше заявление, тотчас подписал свое удостоверение и имя, не дожидаясь даже моего приглашения. Он сказал, что это случается с духовниками, и с ним, между прочим, очень нередко".

    В приходе, который находился в центре Санкт-Петербурга, служили священники, имеющие ученые степени. Все они, судя по упомянутому списку, были либо кандидатами, либо магистрами. Любопытно, что священник М.Ф. Архангельский подарил Гончарову свой труд, в котором касается и творчества самого Гончарова. Будучи преподавателем словесности в Санкт-Петербургской Духовной семинарии в 1851-1855 годах, протоиерей Архангельский составил "Руководство" для "напоминания воспитанникам пространных изустных толкований".

    Упоминание о романисте И.А. Гончарове мы находим в главе "О замечательнейших описаниях путешествий в нашей литературе", где Архангельский называет, помимо гончаровского "Фрегата "Паллада"", "Письма об Испании" В.П.Боткина и малоизвестные "Письма из Венеции, Рима и Неаполя" В.Яковлева. Гончаровскую книгу Архангельский представил под названием "Путешествие И.А.Гончарова в Японию на русском фрегате "Паллада" в 1852 и последующих годах".

    Весьма любопытно мнение духовного лица об этом произведении: "Оно отличается естественностью, верностью, подробностью, полнотой и занимательностью описаний, юмористическим изложением, и написано языком простым, но весьма правильным, показывает в авторе глубокое знание отечественного наречия… При чтении путешествий г. Гончарова забываешь своё место, своё занятие, и, кажется, сам, вместе с автором, странствуешь по местам, которые он описывает". Личное знакомство их состоялось, вероятно, не позднее 1857 года, когда вышла упомянутая книга. Дело в том, что цензором книги выступил как раз Гончаров, который и подписал цензурное разрешение на выход книги в свет 13 марта 1857 года. Очевидно, к тому времени Гончаров уже ходил по воскресным и праздничным дням в храм св. великомученика Пантелеимона, где состоялось, очевидно, истинное воцерковление Гончарова и где он обрел духовных наставников, проводивших его в жизнь вечную.

    В упомянутом письме отец Василий свидетельствует об истинном христианском смирении Гончарова: "Я его и напутствовал в последней предсмертной болезни; я тогда получил от него христиански смиренную просьбу, чтобы не хоронили его как литератора, на Волковском кладбище, а чтобы похоронили как простого христианина, скромно, просто, без всяких обычно устрояющихся учащеюся молодежью при погребении литераторов помпы и намеренной пышности и шума, в Невской Лавре". После смерти писателя отец Василий служил над его прахом панихиды, провожал гроб с телом покойного романиста в Лавру и обычным порядком после отпевания в Свято-Духовской церкви предал земле на Никольском лаврском кладбище, которое в 1891 году называлось Новым. Кстати сказать, похороны романиста все же не прошли незамеченными в Петербурге. Газета "Биржевые ведомости" писала 20 сентября 1891 года: "19-го сентября, происходили похороны знаменитого романиста И.А.Гончарова, отличавшиеся большою торжественностью и привлекшие очень многочисленную публику.

    К 9 час. утра в квартиру покойного собрались многие литераторы, журналисты, почитатели покойного, принадлежащие ко всем слоям столичного общества, а также много учащейся молодежи. По совершении последней литии, дубовый гроб с останками покойного, крышку которого украшал небольшой венок из благоухающих цветов, вынесли на улицу старейшие литераторы, друзья и почитатели покойного. У дверей квартиры его ожидало очень много народа. Во главе процессии шло духовенство с хором певчих; погребальную колесницу с гробом везли две пары лошадей в траурных попонах. Следовавшие за нею дроги были заняты множеством венков.

    На гроб покойного романиста возложено было около тридцати венков; серебряные от студентов Спб. университета, от почитателей, от редакции журнала "Нива"; фарфоровые и из живых цветов и растений: от Академии наук, от "Литературного фонда", от Санкт-Петербургской городской думы, от редакций здешних газет и журналов: "Правительственного Вестника", "Новостей", "Нового Времени", "Вестника Европы", "Северного Вестника", "Недели", "Живописного Обозрения", "Сына Отечества", "Русской Школы", "Петербургского Листка", "Петербургской Газеты" и др., а также от редакций "Русских Ведомостей", "Новостей дня" и др.; от русского музыкального общества, от Санкт-Петербургской консерватории, от драматических курсов, от историко-филологического института, от училища правоведения, от женских педагогических курсов, от рождественских фельдшерских курсов, от Московского общества вспомоществования недостаточным студентам и др.

    За гробом шло множество публики. Процессия направилась с Моховой ул. по Литейному и Невскому проспектам к кладбищу Александро-Невской лавры, привлекая на пути следования группы любопытных".

    Приведенные сведения лишь отчасти раскрывают перед нами жизнь Гончарова как прихожанина храма св. великомученика Пантелеимона. Можно еще добавить, что он был членом приходского Благотворительного Общества. Это пока все, что мы знаем.

    Принято считать, что Гончаров не был воцерковленным человеком, не знал жизни церкви. Думается, что это по крайней мере не совсем так. А может быть, и вовсе не так. Напомним, что в Симбирске, будучи мальчиком, он несомненно ходил вместе с матерью, отличавшейся глубокой религиозностью, на службы в ближайшую к дому церковь. Это была церковь Вознесения на Большой Саратовской улице. Она находилась буквально в пятидесяти метрах от особняка Гончаровых. Позже она превратилась в Спасо-Вознесенский собор. В десятилетнем возрасте он попадает в Москву, учится в коммерческом училище. Коммерческое училище располагалось на Остоженке, а ходил юноша Гончаров в церковь Никитского женского монастыря, располагавшегося на Никитской улице. Здесь-то, в этой церкви, он однажды, в 15 – 17 лет, встретил самого А.С. Пушкина. Никакие перипетии жизни не отрывали Гончарова от церкви. В своих воспоминаниях он пишет о том, что сошелся с кружком Белинского в 1840- е годы лишь литературно: "Разность в религиозных убеждениях и некоторых других понятиях и взглядах мешала мне сблизиться с ними вполне". Закончил Гончаров свою жизнь истинным христианином. Достаточно вспомнить несколько строк воспоминаний А. Ф. Кони: "Глубокая вера в иную жизнь сопровождала его до конца. Я посетил его за два дня до смерти, и при выражении мною надежды, что он еще поправится, он посмотрел на меня уцелевшим глазом, в котором еще мерцала и вспыхивала жизнь, и сказал твердым голосом: "Нет! Я умру! Сегодня ночью я видел Христа, и он меня простил"..."

    Письмо отца Василия способно развеять многие недоумения, сложившиеся вокруг личности Гончарова: "Все, выше сказанное, за много лет личного знакомства и духовных отношений дает мне твердое основание свидетельствовать, что покойный Иван Александрович, по крайней мере за последние 20 лет, был и скончался истинно верующим сыном церкви православной".

    Апостол Сибири Святитель Иннокентий (Вениаминов) и писатель И.А. Гончаров (личная встреча)

    В жизни писателя Ивана Александровича Гончарова была необыкновенная встреча с человеком, который впоследствии был признан святым и канонизирован Русской Православной Церковью. Возвращаясь в 1854 г. с Дальнего Востока в Петербург через Сибирь, автор "Фрегата "Паллада"" в Якутске лично познакомился с будущим московским митрополитом, а в то время архиепископом Камчатским, Курильским и Алеутским Иннокентием (Вениаминовым).

    Святитель Иннокентий (в миру Иван Евсеевич Попов-Вениаминов; 1797-1879) был выдающимся церковным деятелем, миссионером, просветившим светом Евангелия народы Восточной Сибири и Русской Америки. Сначала он был священником в Иркутске, в 1823 г. вызвался ехать священником на остров Уналашку, где обратил в христианство алеутов. Для этого он изучил алеутский язык. Благодаря его стараниям, христианство распространилось по всем Алеутским островам. Затем он был переведен на остров Ситху, где распространил христианство среди колошей. В 1840 г. по смерти жены он принял монашество и стал епископом Камчатским, Курильским и Алеутским. Двадцать семь лет длился его апостольский подвиг в Восточной Сибири. Святое Писание было переведено на якутский, алеутский и Курильский языки. В 1868 г. был назначен митрополитом Московским и Коломенским и стал руководить миссионерским обществом. Честная кончина святителя Иннокентия последовала в страстную субботу в 1879 г. Это ли был не ясный знак его святости? Ныне его святые мощи покоятся в Свято-Успенском соборе Троице-Сергиевой лавры.

    Нужно сказать, что Гончаров со свойственным ему чутьем осознал необычный масштаб личности владыки, о котором ко времени их встречи уже писали в русских газетах и журналах. Готовясь к путешествию, Гончаров много читал, в том числе и о миссионерской деятельности Русской Церкви в Сибири. Прежде всего прочел он книгу самого преосвященного владыки, тогда еще протоиерея, "Записки об островах Уналашкинского отдела" (1840). Книгу писатель оценил высоко: "Прочтя эти материалы, не пожелаешь никакой другой истории молодого и малоизвестного края. Нет недостатка ни в полноте, ни в отчетливости по всем частям знания: этнографии, географии, топографии, натуральной истории: но всего более обращено внимания на состояние церкви между обращенными… Книга эта еще замечательна тем, что написана прекрасным, легким и живым языком" (И.А.Гончаров. Фрегат "Паллада". Л., 1986. 533). Читал Гончаров и другую брошюру протоиерея Иннокентия – "О состоянии православной церкви в Российской Америке" (1840). Возможно, читал и книги "Опыт грамматики алеутско-лисьевского языка" (СПб., 1846) и "Замечания о колошенском и кадьякских языках" (СПб., 1846). В главе "По Восточной Сибири" он признается, что уже до личной встречи "слышал и читал много о преосвященном: как он претворил диких инородцев в людей, как разделял их жизнь и прочее" (С. 600). Возможно, читал наш путешественник и "Наставление священнику-мессионеру", написанное епископом Иннокентием Вениаминовым в 1841 г. В "Наставлении" писалось: "Оставить родину и идти в места отдаленные, дикие, лишенные многих удобств жизни, для того, чтобы обращать на путь истины людей, еще блуждающих во мраке неведения, и просвещать светом Евангелия еще не видевших сего спасительного света, - есть дело поистине святое, равноапостольное. Блажен, кого изберет Господь и поставит на это служение!"

    Автор "Фрегата "Паллада"" сумел разглядеть всю значительность фигуры будущего святителя. Прежде всего он упоминает "апостола Сибири" как первооткрывателя короткого пути к Охотскому морю: " С сухого пути дорога от него к Якутску представляет множество неудобств… Трудами преосвященного Иннокентия, архиепископа Камчатского и Курильского, и бывшего губернатора камчатского, г. Завойки, отыскан нынешний путь к Охотскому морю и положено основание Аянского порта… По этой дороге человек в первый раз, может быть, прошел в 1845 году, и этот человек, если не ошибаюсь, был преосвященный Иннокентий…Он искал другой дороги к морю, кроме той, признанной неудобною, которая ведет от Якутска к Охотску, и проложил тракт к Аяну" (с. 491 - 498).

    Наверное, естественно, что более всего Гончарову запомнились события, близкие ему как писателю: это перевод Евангелия на языки сибирских народов: "Я случайно был в комитете, который собирается в тишине архипастырской кельи, занимаясь переводом Евангелия. Все духовные лица здесь знают якутский язык. Перевод уже вчерне окончен. Когда я был в комитете, там занимались окончательным пересмотром Евангелия от Матфея. Сличались греческий, славянский и русский тексты с переводом на якутский язык. Каждое слово и выражение строго взвешивалось и поверялось всеми членами" (С. 533).

    Гончаров увидел в архиепископе Иннокентии воплощение своего идеала миссионера, начиная с внешнего вида владыки: "Я все-таки представлял себе владыку сибирской паствы подобным зауральским иерархам: важным, серьезным, смиренного вида. Доложили архиерею о нас. Он вышел нам на встречу. Да, действительно, это апостол, миссионер!…" Эти слова так ясно перекликаются с тем, что сказал о владыке Иннокентии святитель Московский Филарет (Дроздов): "В этом человеке что-то апостольское" (Православная Москва. 1997. № 29-30. С. 1). Писатель рисует поистине апостольский портрет будущего святителя: перед ним встала "мощная фигура, в синевато-серебристых сединах, с нависшими бровями и светящимися из-под них умными ласковыми глазами и доброю улыбкой" (С. 600).

    Несколько строк очерка "По Восточной Сибири" дают представление о разговоре, который состоялся у архиепископа Иннокентия с Гончаровым. "Преосвященный расспрашивал меня подробно о моем путешествии и всей эскадры тоже" (С. 601). Беседовали и о миссионерстве владыки, о московском митрополите Филарете (Дроздове), о жизни и познаниях которого будущий святитель говорил "с большим увлечением".

    Ни в одной, пожалуй, другой книге воспоминаний о святителе не найдем мы столь метко зарисованных черт характера и поведения его в быту. Во "Фрегате "Паллада"" рассказано несколько любопытных случаев из жизни святителя Иннокентия. Сведения Гончарова в этом плане просто неоценимы. Так, из его книги мы узнаем, что "преосвященный не звал никогда к себе обедать. Он держался строгой монашеской жизни: ел уху да молочное, а по постным дням соблюдал положенный пост. А светским людям, по его мнению, необходимо было за обедом мясо" (С. 606). Правда, именно для Гончарова было сделано исключение как для гостя в сибирской глухой стороне: владыка приглашал его на вечерний чай. "Он выставлял тогда целый арсенал монашеского, как он говорил, угощения. Кроме чаю тут появлялись чернослив, изюм, миндаль и т.д." (С. 606).

    Нельзя не привести еще один рассказ святителя о самом себе. Дело в том, что Гончаров часто встречал владыку Иннокентия на обедах в различных домах – и стал недоумевать по этому поводу, зная чисто монашеский образ жизни владыки. "Он точно угадал мою мысль и однажды заметил мне:

    Вот вы меня нередко встречаете на обедах у здешних жителей, начиная с губернатора, областных чиновников и до купцов. Все они составляют здесь одно общество, из которого выдаемся разве только мы с губернатором. Приняв раз приглашение у кого-нибудь из них… на каком основании откажу я другому? .. Вот я поневоле и езжу ко всем; но везде меня угощают моими монастырскими кушаньями. Я приеду, благословлю трапезу, прослушаю певчих, едва прикоснусь к блюдам и уезжаю, предоставляя другим оканчивать обед по-своему. И архиерей добродушно засмеялся" (С. 606).

    Благодаря очерку Гончарова мы узнаем, о чем любил говорить и вспоминать владыка Иннокентий: "На этих вечерних беседах у преосвященного говорилось обо всем,- всего более о царствовавшем тогда императоре Николае Павловиче. Преосвященный любил рассказывать о приеме его государем, о разговоре их, о расспросах императора о суровом крае Восточной Сибири. Между прочим, преосвященный рассказал мне о своем назначении, когда в Петербурге узнал о смерти своей жены, сначала в архимандриты, а затем на кафедру Якутского, Алеутского и Курильского архиепископа. "На Курильских островах и церкви нет, – заметил докладыващий. – Выстроят, – сказал государь и продолжал писать" (С. 607).
    Дополняет духовный портрет святителя случай, рассказанный Гончарову в Якутске: "Были мы в Светлое Воскресение в соборе… губернатор, все наши чиновники, купцы… Народу собралось видимо-невидимо. Служил владыко с нашим духовенством. После обедни его преосвященство благословил всех нас, со всеми похристосовался. "Ну, говорит, а теперь прошу за мной!" … а он из церкви прямо в острог, христосуется с заключенными и каждого дарит на праздник от скудных средств своих. И что за лицо у него было при этом: ясное, тихое, покойное! Невольно и мы за ним полезли в карманы и повытаскивали оттуда кто что мог… В общем набралось много денег, которые все и пошли в пользу арестантов. Тогда только владыко, еще раз благословив всех, отпустил нас по домам" (С. 608)…

    Владыка обладал неподражаемой жизнерадостностью и чувством юмора. Вот губернатор приглашает архиепископа отобедать вместе с ним и Гончаровым. И что же? – следует сцена, проникнутая легким юмором: "Его превосходительство "без просьбы" к убогой трапезе не пригласит! – не без иронии заметил архиерей. – Я, ваше превосходительство, со своей стороны, готов исполнить приказание, но надо доложить архиерею: не знаю, какую резолюцию он положит, позволит ли монаху Иннокентию отлучиться от кельи – хоть бы и "на убогую трапезу" к игемону Петру…– Он опять закатился смехом, и мы тоже" (С. 601).

    Так мы узнаем чисто человеческие черты святителя Иннокентия. Но уже после выхода книги Барсукова о митрополите Иннокентии Гончаров дает и исторический масштаб личности святителя: "Он – тоже крупная историческая личность. О нем писали и пишут много и много будут писать, и чем дальше населяется, оживляется и гуманизируется Сибирь, тем выше и яснее станет эта апостольская фигура… Вот природный сибиряк, Самим Господом Богом ниспосланный апостол-миссионер!" (С. 600).

    В книге "Фрегат "Паллада"" в основном узнается бытовой фон, окружающий будущего святителя. Писатель не говорит, как воспринимается им духовный облик владыки Иннокентия: этот облик лишь угадывается. Автор изображает владыку Иннокентия без пафоса, без восторга, приводит даже сцены, окрашенные легким юмором. Значит ли это, что писатель не почувствовал святость своего собеседника? Нужно учесть, что Гончаров весьма осторожен в выборе слов, в оценке скрытой от глаз духовной сущности человека. В своих произведениях он избегает чисто религиозных сюжетов, а старается представить духовное – через повседневный быт. Характерно, что в письме к великому князю Константину Романову от 3 ноября 1886 г. Гончаров заметил: "… Религия и вся жизнь, на ней основанная,- есть по преимуществу - высокая, духовно-нравственная, человеческая жизнь…Сам я, лично, побоялся бы религиозного сюжета, но кого сильно влечет в эту бездонную глубину - тому надо писать" (Российский архив. Т. У. М., 1994. С. 191).

    Но сказанное им ("Он – тоже крупная историческая личность...чем дальше населяется, оживляется и гуманизируется Сибирь, тем выше и яснее станет эта апостольская фигура… Вот природный сибиряк, Самим Господом Богом ниспосланный апостол-миссионер!") свидетельствует о верном духовном восприятии личности владыки Иннокентия. Гончаров пишет даже о том, о чем обычно никогда не пишет, - о личном впечатлении: "Личное мое впечатление было самое счастливое". Все это говорит о том, что фигура будущего святителя воспринимается им как явно неординарная, выходящая из обычного ряда явлений. Назвав владыку Иннокентия апостолом, Гончаров, в сущности, признает его святость, проявляя, таким образом, духовную зоркость.

    Особый вопрос – время написания двух частей воспоминаний о святителе Иннокентии. Первая часть этих воспоминаний относится к 50-м годам и включена непосредственно в книгу "Фрегат "Паллада"". В это время Гончаров еще не проявляет ярко выраженной тяги к религиозности. Воспоминания о владыке Иннокентии носят, соответственно, скорее исторический характер. Владыка изображается в главе "Из Якутска" как миссионер, переводчик на языки сибирских народов Евангелия,- в ряду иных подвижников, о которых сказано едва ли не больше,- как, например, о священнике Хитрове, который занимался составлением грамматики якутского языка, и отце Никите Запольском. Следует учесть и то, что владыка в это время был жив и, вероятно, не желал бы встретить в печати слишком интимные подробности о своей жизни. Да и похвал он не любил. Однажды святитель признался: "Могу ли присвоить себе что-либо из того, что при мне или через меня делалось? Ибо Бог видит, как мне тяжело читать или слышать, когда меня за что-либо хвалят… Признаюсь, я желал бы, если бы это было возможным, чтобы нигде не упоминалось мое имя, кроме перечней и поминаний…" (Православная Москва. 1997. № 29-30. С. 1). Очерк же "По Восточной Сибири" создавался позже, после кончины "сибирского апостола", в 1889 г. Притом уже в 60-е годы происходит заметный перелом в духовной жизни писателя, все более серьезно и глубоко утверждавшегося в Православии. Есть любопытное свидетельство на этот счет. Это письмо протоирея Свято-Пантелеимоновской церкви г.Санкт-Петербурга Василия Перетерского к М.Ф.Сперанскому от 11 ноября 1912 г., в котором, в частности, говорится: "Я служу в приходе Пантелеймоновской церкви с 1869 года постоянно... В этом же приходе... свыше 30 лет жил и Иван Александрович Гончаров... В храм Божий в воскресенье и праздничные дни ходил; ежегодно исполнял христианский долг исповеди и святого причащения в своем прихожанском храме... Покойный Иван Александрович по крайней мере за последние двадцать лет жизни был и скончался истинно верующим сыном церкви православной". Кроме того, следует учесть, что в 1883 г. в Москве вышла книга И. Барсукова "Иннокентий, митрополит Московский и Коломенский", а в 1887 г. собраны и изданы тем же И.Барсуковым "Творения" митрополита Иннокентия. В это время фигура святителя Иннокентия видится Гончарову уже в несколько ином свете. В итоге в печати появляются бесценные подробности встреч писателя и владыки Иннокентия, любопытные штрихи бытовой жизни и миссионерской деятельности будущего святителя.

    Книга Иова в воспоминаниях И.А. Гончарова

    В произведениях автора "Обломова" легко увидеть часто встречающиеся реминисценции из Нового Завета. Известно, что Евангелие было настольной книгой И.А. Гончарова. Гораздо труднее заметить в его произведениях цитаты или упоминания персонажей из Ветхого Завета. Один из немногих случаев - Иов, который, судя по общим жизненным установкам писателя, был ему близок и созвучен его духовному настрою. Ведь в письмах Гончарова довольно часто встречается известный евангельский стих: "Претерпевый до конца, той спасется". О терпении как одной из главных христианских добродетелей романист размышлял постоянно, но, разумеется, не отвлеченно, а в контексте раздумий о собственном жизненном пути.

    Образ Иова как символа полного и абсолютного полагания человека на волю Божию, как символа бескрайнего терпения бед и страданий ради верности Богу своему, конечно, был хорошо известен Гончарову, но встречается в его произведениях лишь дважды. Во "Фрегате "Паллада"" (глава "До Иркутска") описывается встреча с ямщиком Дормидоном, который вез писателя от Жербинской станции во время его возвращения из кругосветного путешествия. Дормидон рассказывает "барину" о постигших его бедах. Сначала романист не воспринял его страдания всерьез, и лишь потом ему на ум приходит образ страдальца Иова: "Встретил еще несчастливца. "Я не стар,- говорил ямщик Дормидон, который пробовал было бежать рядом с повозкой во всю конскую прыть, как делют прочие, да не мог,- но горе меня одолело". Ну, начинается обыкновенная песня, думал я: все они несчастливы, если слушать их, "Что ж с тобой случилось? – спросил я небрежно. "Что? Да сначала, лет двадцать пять назад, отца убили…" Я вздрогнул…. Я боязливо молчал, не зная, что сказать на это. "Потом моя хозяйка умерла: ну Бог с ней! Божья власть, а все горько!" – "Да, в самом деле он несчастлив", - подумал я: что же еще после этого назвать несчастьем? "Потом сгорела изба,- продолжал он,- а в ней восьмилетняя дочь… Женился я вдругоряд, прижил два сына; жена тоже умерла. С сгоревшей избой у меня пропало все имущество, да еще украли у меня однажды тысячу рублей, в другой раз тысячу шестьсот. А как наживал-то! Как копил! Вот как трудно было!" Мне стало жутко от этого мрачного рассказа. "Это страдания Иова!" - думал я, глядя на него с почтением… - "Дормидон претерпел все людские скорби - и не унывает... А мы-то: палец обрежем, ступим неосторожно" ..."

    В этом диалоге и в комментариях самого автора все достойно внимания. Имя Иова упоминается романистом не потому только, что страданий у Дормидона много (смерти близких, разорение и пр.), но прежде всего из-за его безропотного, как у библейского Иова, принятия Божьей воли: Иов - образец праведника, данный в Ветхом Завете. Терпение Дормидона также выказывает его праведность, особую отмеченность Богом, ибо Сам Господь говорит: "Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю" (Откр. 3, 19). Согласно Православному учению, скорби приближают человека к Богу. Св. Иоанн Златоустый говорит: "Кто здесь не имеет скорби, тот чужд и радости о Бозе". Вот почему Гончаров смотрит на Дормидона "с почтением".

    Характерно, что писатель упоминает об Иове и в романе "Обрыв", где страдающая детская душа главного героя романа Райского переживает историю Иова, "всеми оставленного на куче навоза, страждущего" (1, гл. У1). Кроме того, опираясь на ветхозаветный рассказ о страданиях праведного Иова и о том, как отнеслись к нему ближайшие друзья, видя его как бы оставленного Богом, Гончаров пишет в "Обрыве" о всеми оставленной Вере: "Она – нищая в родном кругу. Ближние видели ее падшую, пришли и, отворачиваясь, накрыли одеждой из жалости, гордо думая про себя: "Ты не встанешь никогда, бедная, и не станешь с нами рядом, приими Христа ради наше прощение". Эти слова говорят о том, что романист глубоко вдумывался в судьбу библейского персонажа и делал из нее жизненно важные выводы. Тема страдания соединена у него с темой человеческого падения и столь различного отношения к грешнику людей, пусть и самых близких, и Бога. Ветхозаветная тема соединилась здесь с темой евангельской. Недаром в черновых вариантах к "Обрыву" бабушка говорит Вере: "Я скажу тебе о пощечине, не обесчестившей чистого человека,- и о падении, не помешавшем девушке остаться честной женщиной на всю жизнь. Люди злы и слепы, Бог мудр и милосерд – они не разбирают, а Он знает и строго весит наши дела и судит своим судом. Где люди засудили бы, там Бог освобождает…" (Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 142).

    И, конечно, часто вспоминал Иова писатель, когда описывал свои собственные злострадания в "Необыкновенной истории". Внутренняя, скрытая от посторонних глаз жизнь Гончарова не была благополучной, ибо один из главных его мотивов - терпение, о котором он пишет не раз,- и, в частности, в "Необыкновенной истории", посвященной многолетней истории сложных отношений Гончарова со своим другом-врагом Тургеневым, который, по его мнению, использовал в своих романах "лучшие перлы" из ненапечатанного еще, но уже известного Тургеневу "Обрыва". Жизнь Гончарова, как показывает это малоизвестное исповедальное произведение, превратилась в страшный кошмар, выход из которого писатель искал в старости уже не в деятельности, не в общении с сильными мира сего или с друзьями, но прежде всего в Боге, в терпении посланных Им страданий.

    "Необыкновенная история" обнажила "душевные язвы" Гончарова – "всеми оставленного, страждущего": "Мешают, грозят со всех сторон, рвут из под рук и дают другим. Как не убить, не только всякую охоту писать, но и самого человека! И убили!" И все же главный мотив и тон "Необыкновенной истории" созвучен Книге Иова: "Я постараюсь "претерпеть до конца"". Здесь Гончаров цитирует уже Евангелие от Матфея: "Претерпевый до конца, той спасется" (24, 13). Заметим, между прочим, что и о Дормидоне Гончаров говорил в высоком библейско-евангельском стиле: "Претерпел все людские скорби". Так неожиданно несколько случайных, на первый взгляд, упоминаний имени библейского страдальца Иова приоткрывают завесу внутренней жизни Гончарова, самой ее сердцевины, тщательно скрываемой даже от многих близких ему при жизни людей.

     


    Ооо мзкрс, хирургия шовные материалы.

    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015