• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обыкновенная история - Гончаров И.А.

    Роман в двух частях

    (1847)

    Часть первая: I II III IV V VI
    Часть вторая: I II III IV V VI
    Эпилог

    Скачать роман "Обыкновенная история" в формате .doc (345КБ)

    IV

    Жизнь Александра разделялась на две половины. Утро поглощала служба. Он рылся в запылённых делах, соображал вовсе не касавшиеся до него обстоятельства, считал на бумаге миллионами не принадлежавшие ему деньги. Но порой голова отказывалась думать за других, перо выпадало из рук, и им овладевала та сладостная нега, на которую сердился Пётр Иваныч.
    Тогда Александр опрокидывался на спинку стула и уносился мысленно в место злачно, в место покойно, где нет ни бумаг, ни чернил, ни странных лиц, ни вицмундиров, где царствуют спокойствие, нега и прохлада, где в изящно убранной зале благоухают цветы, раздаются звуки фортепиано, в клетке прыгает попугай, а в саду качают ветвями берёзы и кусты сирени. И царицей всего этого – она…
    Александр утром, сидя в департаменте, невидимо присутствовал на одном из островов, на даче Любецких, а вечером присутствовал там видимо, всей своей особой. Бросим нескромный взгляд на его блаженство.
    Был жаркий день, один из редких дней в Петербурге: солнце животворило поля, но морило петербургские улицы, накаливая лучами гранит, а лучи, отскакивая от камней, пропекали людей. Люди ходили медленно, повесив головы, собаки – высунув языки. Город походил на один из тех сказочных городов, где всё, по мановению волшебника, вдруг окаменело. Экипажи не гремели по камням; маркизы, как опущенные веки у глаз, прикрывали окна; торцовая мостовая лоснилась, как паркет; по тротуарам горячо было ступать. Везде было скучно, сонно.
    Пешеход, отирая пот с лица, искал тени. Ямская карета, с шестью пассажирами, медленно тащилась за город, едва подымая пыль за собою. В четыре часа чиновники вышли из должности и тихо побрели по домам.
    Александр выбежал, как будто в доме обрушился потолок, посмотрел на часы – поздно: к обеду не поспеет. Он бросился к ресторатору.
    – Что у вас есть? скорей!
    – Суп julienne и a la reine; соус a la provencale, a la maitre d'hotel ; жаркое индейка, дичь, пирожное суфле.
    – Ну, суп a la provencale, соус julienne и жаркое суфле, только поскорее!
    Слуга посмотрел на него.
    – Ну, что же? – сказал Александр с нетерпением.
    Тот бросился вон и подал, что ему вздумалось. Адуев остался очень доволен. Он не дожидался четвёртого блюда и побежал на набережную Невы. Там ожидала его лодка и два гребца.
    Через час завидел он обетованный уголок, встал в лодке и устремил взоры вдаль. Сначала глаза его отуманились страхом и беспокойством, которое перешло в сомнение. Потом вдруг лицо озарилось светом радости, как солнечным блеском. Он отличил у решётки сада знакомое платье; вот там его узнали, махнули платком. Его ждут, может быть, давно. У него подошвы как будто загорелись от нетерпения.
    «Ах! если б можно было ходить пешком по воде! – думал Александр, – изобретают всякий вздор, а вот этого не изобретут!»
    Гребцы машут вёслами медленно, мерно, как машина. Пот градом льёт по загорелым лицам; им и нужды нет, что у Александра сердце заметалось в груди, что, не спуская глаз с одной точки, он уж два раза в забытьи заносил через край лодки то одну, то другую ногу, а они ничего: гребут себе с тою же флегмой да по временам отирают рукавом лицо.
    – Живее! – сказал он, – полтинник на водку.
    Как они принялись работать, как стали привскакивать на своих местах! куда девалась усталость? откуда взялась сила? Вёсла так и затрепетали по воде. Лодка – что скользнёт, то саженей трёх как не бывало. Махнули раз десяток – корма уже описала дугу, лодка грациозно подъехала и наклонилась у самого берега. Александр и Наденька издали улыбались и не сводили друг с друга глаз. Адуев ступил одной ногой в воду вместо берега. Наденька засмеялась.
    – Полегче, барин, погодите ка, вот я руку подам, – промолвил один гребец, когда Александр был уже на берегу.
    – Ждите меня здесь, – сказал им Адуев и побежал к Наденьке.
    Она нежно улыбалась издали Александру. С каждым движением лодки к берегу грудь её поднималась и опускалась сильнее.
    – Надежда Александровна!.. – сказал Адуев, едва переводя дух от радости.
    – Александр Федорыч!.. – отвечала она.
    Они бросились невольно друг к другу, но остановились и глядели друг на друга с улыбкой, влажными глазами и не могли ничего сказать. Так прошло несколько минут.
    Нельзя винить Петра Иваныча, что он не заметил Наденьки с первого раза. Она была не красавица и не приковывала к себе мгновенно внимания.
    Но если кто пристально вглядывался в её черты, тот долго не сводил с неё глаз. Её физиономия редко оставалась две минуты покойною. Мысли и разнородные ощущения до крайности впечатлительной и раздражительной души её беспрестанно сменялись одни другими, и оттенки этих ощущений сливались в удивительной игре, придавая лицу её ежеминутно новое и неожиданное выражение. Глаза, например, вдруг бросят будто молнию, обожгут и мгновенно спрячутся под длинными ресницами; лицо сделается безжизненно и неподвижно – и перед вами точно мраморная статуя. Ожидаешь вслед за тем опять такого же пронзительного луча – отнюдь нет! веки подымутся тихо, медленно – вас озарит кроткое сияние взоров как будто медленно выплывшей из за облаков луны. Сердце непременно отзовётся лёгким биением на такой взгляд. В движениях то же самое. В них много было грации, но это не грация Сильфиды. В этой грации много было дикого, порывистого, что даёт природа всем, но что потом искусство отнимает до последнего следа, вместо того, чтобы смягчить. Эти то следы часто проявлялись в движениях Наденьки. Она иногда сидит в живописной позе, но вдруг, бог знает вследствие какого внутреннего движения, эта картинная поза нарушится вовсе неожиданным и опять обворожительным жестом. В разговорах те же неожиданные обороты: то верное суждение, то мечтательность, резкий приговор, потом ребяческая выходка или тонкое притворство. Всё показывало в ней ум пылкий, сердце своенравное и непостоянное. И не Александр сошёл бы с ума от неё; один только Пётр Иваныч уцелеет: да много ли таких?
    – Вы меня ждали! Боже мой, как я счастлив! – сказал Александр.
    – Я ждала? и не думала! – отвечала Наденька, качая головой, – вы знаете, я всегда в саду.
    – Вы сердитесь? – робко спросил он.
    – За что? вот идея!
    – Ну дайте ручку.
    Она подала ему руку, но только он коснулся до неё, она сейчас же вырвала – и вдруг изменилась. Улыбка исчезла, на лице обнаружилось что то похожее на досаду.
    – Что это, вы молоко кушаете? – спросил он. У Наденьки была чашка в руках и сухарь.
    – Я обедаю, – отвечала она.
    – Обедаете, в шесть часов, и молоком!
    – Вам, конечно, странно смотреть на молоко после роскошного обеда у дядюшки? а мы здесь в деревне: живём скромно.
    Она передними зубами отломила несколько крошек сухаря и запила молоком, сделав губами премиленькую гримасу.
    – Я не обедал у дядюшки, я ещё вчера отказался, – отвечал Адуев.
    – Какие вы бессовестные! Можно ли так лгать? Где ж вы были до сих пор?
    – Сегодня на службе до четырёх часов просидел…
    – А теперь шесть. Не лгите, признайтесь, уж соблазнились обедом, приятным обществом? там вам очень, очень весело было.
    – Честное слово, я и не заходил к дядюшке… – начал с жаром оправдываться Александр. – Разве я тогда мог бы поспеть к вам об эту пору?
    – А! вам это рано кажется? вы бы ещё часа через два приехали! – сказала Наденька и быстрым пируэтом вдруг отвернулась от него и пошла по дорожке к дому. Александр за нею.
    – Не подходите, не подходите ко мне, – заговорила она, махая рукой, – я вас видеть не могу.
    – Полноте шалить, Надежда Александровна!
    – Я совсем не шалю. Скажите, где ж вы до сих пор были?
    – В четыре часа вышел из департамента, – начал Адуев, – час ехал сюда…
    – Так тогда было бы пять, а теперь шесть. Где ж вы провели ещё час? видите, ведь как лжёте!
    – Отобедал у ресторатора на скорую руку…
    – На скорую руку! один только час! – сказала она, – бедненькие! вы должны быть голодны. Не хотите ли молока?
    – О, дайте, дайте мне эту чашку… – заговорил Александр и протянул руку.
    Но она вдруг остановилась, опрокинула чашку вверх дном и, не обращая внимания на Александра, с любопытством смотрела, как последние капли сбегали с чашки на песок.
    – Вы безжалостны! – сказал он, – можно ли так мучить меня?
    – Посмотрите, посмотрите, Александр Федорыч, – вдруг перебила Наденька, погружённая в своё занятие, – попаду ли я каплей на букашку, вот что ползёт по дорожке?.. Ах, попала! бедненькая! она умрёт! – сказала она; потом заботливо подняла букашку, положила себе на ладонь и начала дышать на неё.
    – Как вас занимает букашка! – сказал он с досадой.
    – Бедненькая! посмотрите: она умрёт, – говорила Наденька с грустью, – что я сделала?
    Она несла несколько времени букашку на ладони, и когда та зашевелилась и начала ползать взад и вперёд по руке, Наденька вздрогнула, быстро сбросила её на землю и раздавила ногой, промолвив: «Мерзкая букашка!»
    – Где же вы были? – спросила она потом.
    – Ведь я сказал…
    – Ах, да! у дядюшки. Много было гостей? Пили шампанское? Я даже отсюда слышу, как пахнет шампанским.
    – Да нет, не у дядюшки! – в отчаянии перебил Александр. – Кто вам сказал?
    – Вы же сказали.
    – Да у него, я думаю, теперь за стол садятся. Вы не знаете этих обедов: разве такой обед кончается в один час?
    – Вы обедали два – пятый и шестой.
    – А когда же я ехал сюда?
    Она ничего не отвечала, прыгнула и достала ветку акации, потом побежала по дорожке.
    Адуев за ней.
    – Куда же вы? – спросил он.
    – Куда? как куда? вот прекрасно! к маменьке.
    – Зачем? Может быть, мы её обеспокоим.
    – Нет, ничего.
    Марья Михайловна, маменька Надежды Александровны, была одна из тех добрых и нехитрых матерей, которые находят прекрасным всё, что ни делают детки. Марья Михайловна велит, например, заложить коляску.
    – Куда это, маменька? – спросит Наденька.
    – Поедем прогуляться: погода такая славная, – говорит мать.
    – Как можно: Александр Федорыч хотел быть.
    И коляска откладывалась.
    В другой раз Марья Михайловна усядется за свой нескончаемый шарф и начнёт вздыхать, нюхать табак и перебирать костяными спицами или углубится в чтение французского романа.
    – Maman, что ж вы не одеваетесь? – спросит Наденька строго.
    – А куда?
    – Да ведь мы пойдём гулять.
    – Гулять?
    – Да. Александр Федорыч придёт за нами. Уж вы и забыли!
    – Да я и не знала.
    – Как этого не знать! – скажет Наденька с неудовольствием.
    Мать покидала и шарф, и книгу, и шла одеваться. Так Наденька пользовалась полною свободою, распоряжалась и собою, и маменькою, и своим временем, и занятиями, как хотела. Впрочем, она была добрая и нежная дочь, нельзя сказать – послушная, потому только, что не она, а мать слушалась её; зато можно сказать, что она имела послушную мать.
    – Подите к маменьке, – сказала Наденька, когда они подошли к дверям залы.
    – А вы?
    – Я после приду.
    – Ну, так и я после.
    – Нет, идите вперёд.
    Александр вошёл и тотчас же, на цыпочках, воротился назад.
    – Она дремлет в креслах, – сказал он шёпотом.
    – Ничего, пойдёмте. Maman, а maman!
    – А!
    – Александр Федорыч пришёл.
    – А!
    – Monsieur Адуев хочет вас видеть.
    – А!
    – Видите, как крепко уснула. Не будите её! – удерживал Александр.
    – Нет, разбужу. Maman!
    – А!
    – Да проснитесь; Александр Федорыч здесь.
    – Где Александр Федорыч? – говорила Марья Михайловна, глядя прямо на него и поправляя сдвинувшийся на сторону чепец. – Ах! это вы, Александр Федорыч? Милости просим! А я вот села тут да и вздремнула, сама не знаю отчего, видно к погоде. У меня что то и мозоль начинает побаливать – быть дождю. Дремлю, да и вижу во сне, что будто Игнатий докладывает о гостях, только не поняла, о ком. Слышу, говорит, приехали, а кто – не пойму. Тут Наденька кличет, я сейчас же и проснулась. У меня лёгкий сон: чуть кто скрипнет, я уж и смотрю. Садитесь ка, Александр Федорыч, здоровы ли вы?
    – Покорно благодарю.
    – Пётр Иваныч здоров ли?
    – Слава богу, покорно благодарю.
    – Что он не навестит нас никогда? Я вот ещё вчера думала: хоть бы, думаю, раз заехал когда-нибудь, а то нет – видно, занят?
    – Очень занят, – сказал Александр.
    – И вас другой день не видать! – продолжала Марья Михайловна. – Давеча проснулась, спрашиваю, что Наденька? Спит ещё, говорят. – Ну, пускай её спит, говорю, целый день на воздухе – в саду, погода стоит хорошая, устанет. В её лета спится крепко, не то что в мои: такая бессонница бывает, поверите ли? даже тоска сделается; от нерв, что ли, – не знаю. Вот подают мне кофе: я ведь всегда в постеле его пью – пью да думаю: «Что это значит, Александра Федорыча не видать? уж здоров ли?» Потом встала, смотрю: одиннадцатый час – прошу покорнейше! людишки и не скажут! Прихожу к Наденьке – она ещё и не просыпалась. Я разбудила её. «Пора, мол, мать моя: скоро двенадцать часов, что это с тобой?» Я ведь целый день за ней, как нянька. Я и гувернантку отпустила нарочно, чтоб не было чужих. Вверь, пожалуй, чужим, так бог знает что сделают. Нет! я сама занималась её воспитанием, строго смотрю, от себя ни на шаг, и могу сказать, что Наденька чувствует это: от меня тайком и мысли никакой не допустит. Я её как будто насквозь вижу… Тут повар пришёл: с ним с час толковала; там почитала «Memoires du diable» … ах, какой приятный автор Сулье! как мило описывает! Там соседка Марья Ивановна зашла с мужем, так я и не видала, как прошло утро, гляжу, уж и четвёртый час и обедать пора!.. Ах, да: что ж вы к обеду не пришли? мы вас ждали до пяти часов.
    – До пяти часов? – сказал Александр, – я никак не мог, Марья Михайловна: служба задержала. Я вас прошу никогда не ждать меня долее четырёх часов.
    – И я то же говорила, да вот Наденька: «Подождём да подождём».
    – Я! ах, ах, maman, что вы! Не я ли говорю: «Пора, maman, обедать», а вы сказали: «Нет, надо подождать; Александр Федорыч давно не был: верно, придёт к обеду».
    – Смотрите, смотрите! – заговорила Марья Михайловна, качая головой, – ах, какая бессовестная! свои слова да на меня же!
    Наденька отвернулась, ушла в цветы и начала дразнить попугая.
    – Я говорю: «Ну, где теперь Александру Федорычу быть? – продолжала Марья Михайловна, – уж половина пятого». – «Нет, говорит, maman, надо подождать, – он будет». Смотрю, три четверти: «Воля твоя, говорю я, Наденька: Александр Федорыч, верно, в гостях, не будет; я проголодалась». – «Нет, говорит, ещё подождать надо, до пяти часов». Так и проморила меня. Что, неправда, сударыня?
    «Попка, попка! – слышалось из за цветов, – где ты обедал сегодня, у дядюшки?»
    – Что? спряталась! – промолвила мать, – видно, совестно на свет божий смотреть!
    – Вовсе нет, – отвечала Наденька, выходя из боскета, и села у окна.
    – И таки не села за стол! – говорила Марья Михайловна, – спросила чашку молока и пошла в сад; так и не обедала. Что? посмотри-ка мне прямо в глаза, сударыня.
    Александр обомлел при этом рассказе. Он взглянул на Наденьку, но она обернулась к нему спиной и щипала листок плюща.
    – Надежда Александровна! – сказал он, – ужели я так счастлив, что вы думали обо мне?
    – Не подходите ко мне! – закричала она с досады, что её плутни открылись. – Маменька шутит, а вы готовы верить!
    – А где ж ягоды, что ты приготовила для Александра Федорыча? – спросила мать.
    – Ягоды?
    – Да, ягоды.
    – Ведь вы их скушали за обедом… – отвечала Наденька.
    – Я! опомнись, мать моя: ты спрятала и мне не дала. «Вот, говорит, Александр Федорыч приедет, тогда и вам дам». Какова?
    Александр нежно и лукаво взглянул на Наденьку. Она покраснела.
    – Сама чистила, Александр Федорыч, – прибавила мать.
    – Что это вы всё сочиняете, maman? Я очистила две или три ягодки и те сама съела, а то Василиса…
    – Не верьте, не верьте, Александр Федорыч: Василиса с утра в город послана. Зачем же скрывать? Александру Федорычу, верно, приятнее, что ты чистила, а не Василиса.
    Наденька улыбнулась, потом скрылась опять в цветы и явилась с полной тарелкой ягод. Она протянула Адуеву руку с тарелкой. Он поцеловал руку и принял ягоды как маршальский жезл.
    – Не стойте вы! заставить так долго ждать себя! – говорила Наденька, – я два часа у решётки стояла: вообразите! едет кто то; я думала – вы, и махнула платком, вдруг незнакомые, какой то военный. И он махнул, такой дерзкий!..
    Вечером приходили и уходили гости. Начало смеркаться. Любецкие и Адуев остались опять втроём. Мало помалу расстроилось и это трио. Наденька ушла в сад. Составился нескладный дуэт у Марьи Михайловны с Адуевым: долго пела она ему о том, что делала вчера, сегодня, что будет делать завтра. Им овладела томительная скука и беспокойство. Вечер наступает быстро, а он ещё не успел ни слова сказать Наденьке наедине. Выручил повар: благодетель пришёл спросить, что готовить к ужину, а у Адуева занимался дух от нетерпения, сильнее ещё, чем давеча в лодке. Едва заговорили о котлетах, о простокваше, Александр начал искусно ретироваться. Сколько манёвров употребил он, чтоб только отойти от кресел Марьи Михайловны! Подошёл сначала к окну и взглянул на двор, а ноги так и тянули его в открытую дверь. Потом медленными шагами, едва удерживаясь, чтоб не ринуться опрометью вон, он перешёл к фортепиано, постучал в разных местах по клавишам, взял с лихорадочным трепетом ноты с пюпитра, взглянул в них и положил назад; имел даже твёрдость понюхать два цветка и разбудить попугая. Тут он достиг высшей степени нетерпения; двери были подле, но уйти как то всё неловко – надо было простоять минуты две и выйти как будто нечаянно. А повар уж сделал два шага назад, ещё слово – и он уйдёт, тогда Любецкая непременно обратится опять к нему. Александр не вытерпел и, как змей, выскользнул в двери и, соскочив с крыльца, не считая ступеней, в несколько шагов очутился в конце аллеи – на берегу, подле Наденьки.
    – Насилу вспомнили обо мне! – сказала она на этот раз с кротким упрёком.
    – Ах, что за муку я вытерпел, – отвечал Александр, – а вы не помогли!
    Наденька показала ему книгу.
    – Вот чем бы я вызвала вас, если б вы не пришли ещё минуту, – сказала она. – Садитесь, теперь maman уж не придёт: она боится сырости. Мне так много, так много надо сказать вам… ах!
    – И мне тоже… ах!
    И ничего не сказали или почти ничего, так кое что, о чём уж говорили десять раз прежде. Обыкновенно что: мечты, небо, звёзды, симпатия, счастье. Разговор больше происходил на языке взглядов, улыбок и междометий. Книга валялась на траве.
    Наступала ночь… нет, какая ночь! разве летом в Петербурге бывают ночи? это не ночь, а… тут надо бы выдумать другое название – так, полусвет… Всё тихо кругом. Нева точно спала; изредка, будто впросонках, она плеснёт лёгонько волной в берег и замолчит. А там откуда ни возьмётся поздний ветерок, пронесётся над сонными водами, но не сможет разбудить их, а только зарябит поверхность и повеет прохладой на Наденьку и Александра или принесёт им звук дальней песни – и снова всё смолкнет, и опять Нева неподвижна, как спящий человек, который при лёгком шуме откроет на минуту глаза и тотчас снова закроет; и сон пуще сомкнёт его отяжелевшие веки. Потом со стороны моста послышится как будто отдалённый гром, а вслед за тем лай сторожевой собаки с ближайшей тони, и опять всё тихо. Деревья образовали тёмный свод и чуть чуть, без шума, качали ветвями. На дачах по берегам мелькали огоньки.
    Что особенного тогда носится в этом тёплом воздухе? Какая тайна пробегает по цветам, деревьям, по траве и веет неизъяснимой негой на душу? зачем в ней тогда рождаются иные мысли, иные чувства, нежели в шуме, среди людей? А какая обстановка для любви в этом сне природы, в этом сумраке, в безмолвных деревьях, благоухающих цветах и уединении! Как могущественно всё настраивало ум к мечтам, сердце к тем редким ощущениям, которые во всегдашней, правильной и строгой жизни кажутся такими бесполезными, неуместными и смешными отступлениями… да! бесполезными, а между тем в те минуты душа только и постигает смутно возможность счастья, которого так усердно ищут в другое время и не находят.
    Александр и Наденька подошли к реке и опёрлись на решётку. Наденька долго, в раздумье, смотрела на Неву, на даль, Александр на Наденьку. Души их были переполнены счастьем, сердца сладко и вместе как то болезненно ныли, но язык безмолвствовал.
    Вот Александр тихо коснулся её талии. Она тихо отвела локтем его руку. Он дотронулся опять, она отвела слабее, не спуская глаз с Невы. В третий раз не отвела.
    Он взял её за руку – она не отняла и руки; он пожал руку: рука отвечала на пожатие. Так стояли они молча, а что чувствовали!
    – Наденька! – сказал он тихо.
    Она молчала.
    Александр с замирающим сердцем наклонился к ней. Она почувствовала горячее дыхание на щеке, вздрогнула, обернулась и – не отступила в благородном негодовании, не вскрикнула! – она не в силах была притвориться и отступить: обаяние любви заставило молчать рассудок, и когда Александр прильнул губами к её губам, она отвечала на поцелуй, хотя слабо, чуть внятно.
    «Неприлично! – скажут строгие маменьки, – одна в саду, без матери, целуется с молодым человеком!» Что делать! неприлично, но она отвечала на поцелуй.
    «О, как человек может быть счастлив!» – сказал про себя Александр и опять наклонился к её губам и пробыл так несколько секунд.
    Она стояла бледная, неподвижная, на ресницах блистали слёзы, грудь дышала сильно и прерывисто.
    – Как сон! – шептал Александр. Вдруг Наденька встрепенулась, минута забвения прошла.
    – Что это такое? вы забылись! – вдруг сказала она и бросилась от него на несколько шагов. – Я маменьке скажу!
    Александр упал с облаков.
    – Надежда Александровна! Не разрушайте моего блаженства упрёком, – начал он, – не будьте похожи на…
    Она посмотрела на него и вдруг громко, весело засмеялась, опять подошла к нему, опять стала у решётки и доверчиво опёрлась рукой и головой ему на плечо.
    – Так вы меня очень любите? – спросила она, отирая слезу, выкатившуюся на щёку.
    Александр сделал невыразимое движение плечами. На лице его было «преглупое выражение», сказал бы Пётр Иваныч, что, может быть, и правда, но зато сколько счастья в этом глупом выражении!
    Они по прежнему молча смотрели и на воду, и на небо, и на даль, будто между ними ничего не было. Только боялись взглянуть друг на друга; наконец взглянули, улыбнулись и тотчас отвернулись опять.
    – Ужели есть горе на свете? – сказала Наденька, помолчав.
    – Говорят, есть… – задумчиво отвечал Адуев, – да я не верю…
    – Какое же горе может быть?
    – Дядюшка говорит – бедность.
    – Бедность! да разве бедные не чувствуют того же, что мы теперь? вот уж они и не бедны.
    – Дядюшка говорит, что им не до того – что надо есть, пить…
    – Фи! есть! Дядюшка ваш неправду говорит: можно и без этого быть счастливыми: я не обедала сегодня, а как я счастлива!
    Он засмеялся.
    – Да, за эту минуту я отдала бы бедным всё, всё! – продолжала Наденька, – пусть придут бедные. Ах! зачем я не могу утешить и обрадовать всех какой-нибудь радостью?
    – Ангел! ангел! – восторженно произнёс Александр, сжав её руку.
    – Ох, как вы больно жмёте! – вдруг перебила Наденька, сморщив брови и отняв руку.
    Но он схватил руку опять и начал целовать с жаром.
    – Как я буду молиться, – продолжала она, – сегодня, завтра, всегда за этот вечер! как я счастлива! А вы?..
    Вдруг она задумалась; в глазах мелькнула тревога.
    – Знаете ли, – сказала она, – говорят, будто что было однажды, то уж никогда больше не повторится! Стало быть, и эта минута не повторится?
    – О нет! – отвечал Александр, – это неправда: повторится! будут лучшие минуты; да, я чувствую!..
    Она недоверчиво покачала головой. И ему пришли в голову уроки дяди, и он вдруг остановился.
    «Нет, – говорил он сам с собой, – нет, этого быть не может! дядя не знал такого счастья, оттого он так строг и недоверчив к людям. Бедный! мне жаль его холодного, чёрствого сердца: оно не знало упоения любви, вот отчего это жёлчное гонение на жизнь. Бог его простит! Если б он видел моё блаженство, и он не наложил бы на него руки, не оскорбил бы нечистым сомнением. Мне жаль его…»
    – Нет, Наденька, нет, мы будем счастливы! – продолжал он вслух. – Посмотри вокруг: не радуется ли всё здесь, глядя на нашу любовь? Сам бог благословит её. Как весело пройдём мы жизнь рука об руку! как будем горды, велики взаимной любовью!
    – Ах, перестаньте, перестаньте загадывать! – перебила она, – не пророчьте: мне что то страшно делается, когда вы говорите так. Мне и теперь грустно…
    – Чего же бояться? Неужели нельзя верить самим себе?
    – Нельзя, нельзя! – говорила она, качая головой. Он посмотрел на неё и задумался.
    – Отчего? Что же, – начал он потом, – может разрушить этот мир нашего счастья – кому нужда до нас? Мы всегда будем одни, станем удаляться от других; что нам до них за дело? и что за дело им до нас? нас не вспомнят, забудут, и тогда нас не потревожат и слухи о горе и бедах, точно так, как и теперь, здесь, в саду, никакой звук не тревожит этой торжественной тишины…
    – Наденька! Александр Федорыч! – раздалось вдруг с крыльца, – где вы?
    – Слышите! – сказала Наденька пророческим тоном, – вот намёк судьбы: эта минута не повторится больше – я чувствую…
    Она схватила его за руку, сжала её, поглядела на него как то странно, печально и вдруг бросилась в тёмную аллею.
    Он остался один в раздумье.
    – Александр Федорыч! – раздалось опять с крыльца, – простокваша давно на столе.
    Он пожал плечами и пошёл в комнату.
    – За мигом невыразимого блаженства – вдруг простокваша!! – сказал он Наденьке. – Ужели всё так в жизни?
    – Лишь бы не было хуже, – весело отвечала она, а простокваша очень хороша, особенно для того, кто не обедал.
    Счастье одушевило её. Щёки её пылали, глаза горели необыкновенным блеском. Как заботливо хозяйничала она, как весело болтала! не было и тени мелькнувшей мгновенно печали: радость поглотила её.
    Заря охватила уже полнеба, когда Адуев сел в лодку. Гребцы в ожидании обещанной награды поплевали на руки и начали было по давешнему привскакивать на местах, изо всей мочи работая вёслами.
    – Тише ехать! – сказал Александр, – ещё полтинник на водку!
    Они поглядели на него, потом друг на друга. Один почесал грудь, другой спину, и стали чуть шевелить вёслами, едва дотрогиваясь до воды. Лодка поплыла, как лебедь.
    «И дядюшка хочет уверить меня, что счастье химера, что нельзя безусловно верить ничему, что жизнь… бессовестный! зачем он хотел так жестоко обмануть меня? Нет, вот жизнь! так я воображал её себе, такова она должна быть, такова есть и такова будет! Иначе нет жизни!»
    Свежий, утренний ветерок чуть чуть подул с севера. Александр слегка вздрогнул, и от ветерка и от воспоминания, потом зевнул и, закутавшись в плащ, погрузился в мечты.

    читать далее>>

    Скачать роман "Обыкновенная история" в формате .doc (345КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015