Несомненно, Гончаров был глубоко оскорблен тем приемом, каким
встретили его роман. Нелегко переносить неудачу под 60 лет, да
еще человеку, избалованному крупным литературным успехом.
Естественно поэтому, что он ушел в себя и лишь в самых редких,
экстраординарных случаях решался показываться публике. Перечень
его литературных работ после "Обрыва" невелик: "Литературный
вечер" (1877 г.), "Мильон терзаний" (1881 г.), "Заметки о
личности Белинского" (1884 г.), "Лучше поздно, чем никогда",
"Воспоминания", "Слуги".
Неудача любимого романа, приближающаяся старость, болезни - все
это наводило грусть и тоску. Гончаров стал смотреть на себя как
на конченого человека и долгое время не хотел даже переиздавать
своих сочинений. Чего-нибудь нового, крупного он не замышлял
или, лучше сказать, не решался замышлять и терпеть не мог, когда
его спрашивали, отчего он никогда не пишет. Это раздражало его.
"Напрасно я ждал, - говорит он, - что кто-нибудь, и кроме меня,
прочтет между строками (моих сочинений) и, полюбив образы,
свяжет их в одно целое и увидит, что именно говорит это целое.
Но этого не было. Мог бы это сделать и сделал бы Белинский, но
его не было. Потом, с наступлением реформ, на очередь стали
другие вопросы, важнее вопросов искусства, и оттеснили последние
на второй план. Все молодое и свежее поколение жадно отзывалось
на зов времени и приложило свои дарования и силы к злобе и
работе дня. Было не до эстетических критик".
Недовольство или, лучше сказать, неудовлетворенность Гончарова
очевидно из этих его слов. Он почувствовал себя не у дел.
Правда, после "Обрыва" он написал такую великолепную вещь, как
вторую часть своих воспоминаний "На родине", и дал очень ценный
материал для исследования таинственного процесса творчества в
"Лучше поздно, чем никогда",- но все это прошло незамеченным.
Старик мог почувствовать себя недовольным, особенно после того,
как в "Отечественных записках" "Литературный вечер" был
представлен образчиком легкомыслия(!).
Он остался не у дел и по службе. В 1873 году, дослужившись до
генеральского чина, он вышел в отставку, едва ли унеся с собою
хоть одно приятное воспоминание после почти сорокалетней
деятельности. Честолюбие его всегда было вне канцелярских стен,
и он не чувствовал себя несчастным оттого, что уходит
"действительным", а не тайным советником.
А жить ему еще предстояло долго - почти 20 лет!.. Чем же занять
этот невольный досуг?.. Болезни, лечение? Все это отнимало
немало времени, но оставалось еще больше. Знакомых у Гончарова
было мало, близких - еще меньше. Случайных посетителей, хотя бы
самых искренних почитателей своего таланта, он не любил и если
допускал к себе по необходимости, то беседовал вяло и неохотно.
У себя на квартире он устроился несколько по-обломовски,
особняком, уклоняясь даже от торжественных приветствий и вообще
от всяких парадов...
Адрес Гончаров хранил обыкновенно в шкапу, где также лежали и те
"старые рукописи" и "записки" писателя, которые он очень
неохотно показывал посторонним и часть которых от времени до
времени собственноручно истреблял, опасаясь, как бы кто не
вздумал напечатать их после его смерти. "Посмертного печатания"
Гончаров очень боялся и протестовал против него печатаю в статье
"Нарушение воли". Вообще, он был крайне строг к своим наброскам
и рукописям. Не доверяя самому себе, он в начале 90-х годов
пригласил "сведущих людей сказать, есть ли между ними что-нибудь
годное для печати". Сведущие люди нашли тогда, между прочим,
рукопись "Старых слуг". Сам Гончаров хотел уничтожить эти
прелестные очерки, считая их ни для кого не интересными. Вообще,
строгость к самому себе не раз доводила его до того, что он
прямо уничтожал целые готовые рукописи.
К кабинету своему он привык настолько, что не мог даже
вообразить себе, как бы он с ним расстался.
Когда за несколько лет до смерти один из горячих поклонников
Гончарова предлагал ему поселиться в деревне на юге, старик
писатель, смеясь, ответил:
"Я бы, пожалуй, поехал, если бы меня свезли в моем кабинете. Как
иной не может разлучиться с женою, умирает от скуки, так я не
могу разлучиться с моим кабинетом".
И это он повторял многим...
Кабинет, привычная обстановка, привычный, аккуратный до
педантизма образ жизни - вот что ему надо было. Он привык к
гравюрам, которые висели над диваном, к своему письменному
столу, к окружавшим его людям - семье одного из старых умерших
слуг, привык к петербургскому климату, ежедневным прогулкам. И
потянулись год за годом: зима в столице, лето в Усть-Нарве -
месте, которое он очень полюбил. Изредка являлись депутации,
например, одна с очень громким титулом "от русских женщин"...
Гончаров принимал адреса и аккуратно укладывал их на место,
которого они не покидали годы. Однажды, во время пушкинских
празднеств, ему предложили занять почетное место представителя
петербургского отделения по устройству праздника. Но и тут
Гончаров, с гордостью называвший себя учеником Пушкина,
отказался, ссылаясь на нездоровье.
Это нездоровье начало беспокоить его с семидесятых годов,
несмотря на воздержанный и строгий образ жизни. Кое-что мы знаем
о нем.
В объявлениях о смерти Гончарова сказано, что он умер "после
кратковременной болезни". Болезнь эта - воспаление легких.
Старческий организм не мог одолеть мучительного недуга, и
знаменитый писатель скончался.
Гончаров хворал уже давно и еще в середине 70-х годов жаловался,
что "пришла старость со всеми ее невзгодами и придется вскоре
умирать". В письме к Писемскому (8 апреля 1873 г.) он упоминает,
между прочим, что ему не до смеха: "Я давно на тот свет хочу".
Еще раньше он писал тому же Писемскому: "Я лежу в углу, как
зверь: в дурную погоду страдаю бессонницей, приливами крови к
голове, и во всякую другую вообще - хандрою и старостью".
По поводу приливов крови к голове Гончаров советовался с разными
светилами медицины и жаловался, что никто не может определить
причины болезни. Одна знаменитость утверждала, что приливы
происходят от малокровия, другая - что от полнокровия. Первая
знаменитость советует ехать за границу на воды, где крови
прибавляется, другая - на такой курорт, где крови убывает. "Черт
их знает,- сердито заканчивает Гончаров свое письмо,- а только
скучно это, да и вообще все, вместе с погодой - отвратительно".
"Не браните меня за бирючий образ жизни, - пишет в другой раз
Гончаров, - это от болезни или, вернее, от болезней. С ними
ладить не под лета и не под силу. Ложась спать, я никогда не
знаю, когда засну: в 2, 3 или 5 часов, - чаще всего засыпаю под
утро; поэтому день у меня пропадает. Старость и климат".
Он постоянно жаловался на неловкость в руке и на шум в голове.
"Точно самовар кипит", - говорит он. Это мешало ему писать, а
диктовать привычки не было.
Когда здоровье еще позволяло, Гончаров любил гулять пешком, но
"только не до усталости". Любимыми местами его прогулок были
Летний сад и Невский проспект. С руками за спину, слегка
покачиваясь и сильно задумавшись, ходил он взад и вперед.
Дворники и лавочники знали его под именем "генерала из
писателей". В последние же годы он почти не показывался на
улице.
Изредка он навещал своих знакомых, но всегда говорил мало,
неохотно. В нем не было и следа тургеневской общительности. Не
поощрял он и талантов. Я лично помню, как однажды он жестоко
поморщился, когда ему предложили прочесть рукопись начинающего
поэта. Он отговорился тем, что плохо видит. "Ну так выслушайте,
пожалуйста, Иван Александрович", - приставали к нему. "Ох, и
слышу плохо", - чуть не застонал старик, боясь, что на сей раз
ему, пожалуй, не отделаться. Но судьба ему улыбнулась.
К газетам, к современности относился он индифферентно.
Сатурналии всероссийского прогресса и регресса, всегда
неожиданные и в большинстве случаев необъяснимые, мало тревожили
его. Он не принадлежал ни к тем, кто "праздно ликует" по поводу
всего новенького, ни к тем, кто собственным своим лбом хочет
непременно удержать историю. Он не злоупотреблял даже принципами
постепеновщины, в чем его иногда упрекали, но несомненно желал
больше последовательности и порядка в ходе истории.
Боялся ли он приближающейся смерти, которая нет-нет да и дышала
на него во время приступов болезни?
Степень оптимизма писателя лучше всего определяется его
отношением к смерти. Как же Гончаров относится к смерти? Он
почти о ней не думает. В "Обыкновенной истории" ему пришлось
говорить о том, как умерла мать Александра Адуева - главного
героя повести. Эта женщина - живой, яркий характер и занимает
важное место в романе. Сын присутствует при смерти. А между тем
о кончине ее два слова: "Она умерла!" Ни одной подробности, ни
одного ощущения. Заметьте, что Гончаров писал в эпоху, когда
ужас смерти составлял один из преобладающих мотивов литературы.
"В счастливой Обломовке смерть - такой же прекрасный обряд,
такая же идиллия, как и жизнь. Это, кажется, та самая
безболезненная, мирная кончина живота, о которой молятся
верующие". Адуев во втором своем периоде примиренья с жизнью
рассуждает так: "Не страшна и смерть: она представляется не
пугалом, а прекрасным опытом. И теперь же в душу веет неведомое
спокойствие ".
Для Гончарова "неведомое спокойствие" наступило 15 сентября 1891
года.
Источники для биографии Гончарова очень незначительны.
Главнейшие данные о жизни знаменитого писателя можно почерпнуть
в автобиографических статьях самого Гончарова, помещенных в
полном собрании его сочинений, в редких воспоминаниях близких к
нему лиц, например, г-на Кони в "Неделе" за 1891 год, в немногих
напечатанных письмах Гончарова и некрологах.
