• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обломов - Гончаров И.А.

    Роман в четырех частях

    (1847-1848)

    Навигация по роману "Обломов":
    Часть первая: I II III IV V VI VII VIII IX X XI
    Часть вторая: I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII
    Часть третья: I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII
    Часть четвертая: I II III IV V VI VII VIII IX X XI

    Скачать роман "Обломов" в формате .doc (579КБ)

    IX

    С тех пор не было внезапных перемен в Ольге. Она была ровна, покойна с теткой, в обществе, но жила и чувствовала жизнь только с Обломовым. Она уже никого не спрашивала, что ей делать, как поступить, не ссылалась мысленно на авторитет Сонечки.

    По мере того как раскрывались перед ней фазисы жизни, то есть чувства, она зорко наблюдала явления, чутко прислушивалась к голосу своего инстинкта и слегка поверяла с немногими, бывшими у ней в запасе наблюдениями, и шла осторожно, пытая ногой почву, на которую предстояло ступить.

    Спрашивать ей было не у кого. У тетки? Но она скользит по подобным вопросам так легко и ловко, что Ольге никогда не удалось свести ее отзывов в какую-нибудь сентенцию и зарубить в памяти. Штольца нет. У Обломова? Но это какая-та Галатея, с которой ей самой приходилось быть Пигмалионом.

    Жизнь ее наполнилась так тихо, незаметно для всех, что она жила в своей новой сфере, не возбуждая внимания, без видимых порывов и тревог. Она делала то же, что прежде, для всех других, но делала все иначе.

    Она ехала и во французский спектакль, но содержание пьесы получало какую-то связь с ее жизнью; читала книгу, и в книге непременно были строки с искрами ее ума, кое-где мелькал огонь ее чувств, записаны были сказанные вчера слова, как будто автор подслушал, как теперь бьется у ней сердце.

    В лесу те же деревья, но в шуме их явился особенный смысл: между ними и ею водворилось живое согласие. Птицы не просто трещат и щебечут, а все что-то говорят между собой; и все говорит вокруг, все отвечает ее настроению; цветок распускается, и она слышит будто его дыхание.

    В снах тоже появилась своя жизнь: они населились какими-то видениями, образами, с которыми она иногда говорила вслух... они что-то ей рассказывают, но так неясно, что она не поймет, силится говорить с ними, спросить, и тоже говорит что-то непонятное. Только Катя скажет ей поутру, что она бредила.

    Она вспомнила предсказания Штольца: он часто говорил ей, что она не начинала еще жить, и она иногда обижалась, зачем он считает ее за девочку, тогда как ей двадцать лет. А теперь она поняла, что он был прав, что она только что начала жить.

    - Вот когда заиграют все силы в вашем организме, тогда заиграет жизнь и вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты у вас глаза теперь, услышите, чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете прислушиваться к росту травы. Погодите, не торопитесь, придет само! - грозил он.

    Оно пришло. "Это, должно быть, силы играют, организм проснулся..." - говорила она его словами, чутко вслушиваясь в небывалый трепет, зорко и робко вглядываясь в каждое новое проявление пробуждающейся новой силы.

    Она не вдалась в мечтательность, не покорилась внезапному трепету листьев, ночным видениям, таинственному шепоту, когда как будто кто-то ночью наклонится над ее ухом и скажет что-то неясное и непонятное.

    - Нервы! - повторит она иногда с улыбкой, сквозь слезы, едва пересиливая страх и выдерживая борьбу неокрепших нерв с пробуждавшимися силами. Она встанет с постели, выпьет стакан воды, откроет окно, помашет себе в лицо платком и отрезвится от грезы наяву и во сне.

    А Обломов, лишь проснется утром, первый образ в воображении - образ Ольги, во весь рост, с веткой сирени в руках. Засыпал он с мыслью о ней, шел гулять, читал - она тут, тут.

    Он мысленно вел с ней нескончаемый разговор и днем и ночью. К "Истории открытий и изобретений" он все примешивал какие-нибудь новые открытия в наружности или в характере Ольги, изобретал случай нечаянно встретиться с ней, послать книгу, сделать сюрприз.

    Говоря с ней при свидании, он продолжал разговор дома, так что иногда войдет Захар, а он чрезвычайно нежным и мягким тоном, каким мысленно разговаривал с Ольгой, скажет ему: "Ты, лысый чорт, мне давеча опять нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я с тобой не разделался..."

    Но беззаботность отлетела от него с той минуты, как она в первый раз пела ему. Он уже жил не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать ли на спине и смотреть в стену, сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у Ивана Герасимовича, в те дни, когда он не ждал никого и ничего ни от дня, ни от ночи.

    Теперь и день и ночь, всякий час утра и вечера принимал свой образ и был или исполнен радужного сияния, или бесцветен и сумрачен, смотря по тому, наполнялся ли этот час присутствием Ольги или протекал без нее и, следовательно, протекал вяло и скучно.

    Все это отражалось в его существе: в голове у него была сеть ежедневных, ежеминутных соображений, догадок, предвидений, мучений неизвестности, и все от вопросов, увидит или не увидит он ее? Что она скажет и сделает? Как посмотрит, какое даст ему поручение, о чем спросит, будет довольна или нет? Все эти соображения сделались насущными вопросами его жизни.

    "Ах, если б испытывать только эту теплоту любви да не испытывать ее тревог! - мечтал он. - Нет, жизнь трогает, куда ни уйди, так и жжет! Сколько нового движения вдруг втеснилось в нее, занятий! Любовь - претрудная школа жизни!"

    Он уже прочел несколько книг: Ольга просила его рассказывать содержание и с неимоверным терпением слушала его рассказ. Он написал несколько писем в деревню, сменил старосту и вошел в сношения с одним из соседей через посредство Штольца. Он бы даже поехал в деревню, если б считал возможным уехать от Ольги.

    Он не ужинал и вот уже две недели не знает, что значит прилечь днем.

    В две-три недели они объездили все петербургские окрестности. Тетка с Ольгой, барон и он являлись на загородных концертах, на больших праздниках. Поговаривают съездить в Финляндию, на Иматру.

    Что касается Обломова, он дальше парка никуда бы не тронулся, да Ольга все придумывает, и лишь только он на приглашение куда-нибудь поехать замнется ответом, наверное поездка предпринималась. И тогда не было конца улыбкам Ольги. На пять верст кругом дачи не было пригорка, на который бы он не влезал по нескольку раз.

    Между тем симпатия их росла, развивалась и проявлялась по своим непреложным законам. Ольга расцветала вместе с чувством. В глазах прибавилось света, в движениях грации; грудь ее так пышно развилась, так мерно волновалась.

    - Ты похорошела на даче, Ольга, - говорила ей тетка. В улыбке барона выражался тот же комплимент.

    Ольга, краснея, клала голову на плечо тетки; та ласково трепала ее по щеке.

    - Ольга, Ольга! - осторожно, почти шепотом, кликал однажды Обломов Ольгу внизу горы, где она назначила ему сойтись, чтобы идти гулять.

    Нет ответа. Он посмотрел на часы.

    - Ольга Сергеевна! - вслух прибавил потом. Молчание.

    Ольга сидела на горе, слыхала зов и, сдерживая смех, молчала. Ей хотелось заставить его взойти на гору.

    - Ольга Сергеевна! - взывал он, пробравшись между кустами до половины горы и заглядывая наверх. "В половине шестого назначила она", - говорил он про себя.

    Она не удержала смеха.

    - Ольга, Ольга! Ах, да вы там! - сказал он и полез на гору.

    - Ух! Охота же вам прятаться на горе! - Он сел подле нее. - Чтоб помучить меня, вы и сами мучитесь.

    - Откуда вы? Прямо из дома? - спросила она.

    - Нет, я к вам зашел; там сказали, что вы ушли.

    - Что вы сегодня делали? - спросила она.

    - Сегодня...

    - Бранились с Захаром? - досказала она.

    Он засмеялся этому, как делу совершенно невозможному.

    - Нет, я читал "Revue". Но, послушайте, Ольга...

    Но он ничего не сказал, сел только подле нее и погрузился в созерцание ее профиля, головы, движения руки взад и вперед, как она продевала иглу в канву и вытаскивала назад. Он наводил на нее взгляд, как зажигательное стекло, и не мог отвести.

    Сам он не двигался, только взгляд поворачивался то вправо, то влево, то вниз, смотря по тому, как двигалась рука. В нем была деятельная работа: усиленное кровообращение, удвоенное биение пульса и кипение у сердца - все это действовало так сильно, что он дышал медленно и тяжело, как дышат перед казнью и в момент высочайшей неги духа.

    Он был нем и не мог даже пошевелиться, только влажные от умиления глаза неотразимо были устремлены на нее.

    Она по временам кидала на него глубокий взгляд, читала немудреный смысл, начертанный на его лице, и думала: "Боже мой! Как он любит! Как он нежен, как нежен!" И любовалась, гордилась этим поверженным к ногам ее, ее же силою, человеком!

    Момент символических намеков, знаменательных улыбок, сиреневых веток прошел невозвратно. Любовь делалась строже, взыскательнее, стала превращаться в какую-то обязанность; явились взаимные права. Обе стороны открывались более и более: недоразумения, сомнения исчезали или уступали место более ясным и положительным вопросам.

    Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.

    И он бился, ломал голову, изворачивался, чтобы не упасть тяжело в глазах ее или чтоб помочь ей разъяснить какой-нибудь узел, не то так геройски рассечь его.

    Вся ее женская тактика была проникнута нежной симпатией; все его стремления поспеть за движением ее ума дышали страстью.

    Но чаще он изнемогал, ложился у ног ее, прикладывал руку к сердцу и слушал, как оно бьется, не сводя с нее неподвижного, удивленного, восхищенного взгляда.

    "Как он любит меня!" - твердила она в эти минуты, любуясь им. Если же иногда замечала она затаившиеся прежние черты в душе Обломова, - а она глубоко умела смотреть в нее, - малейшую усталость, чуть заметную дремоту жизни, на него лились упреки, к которым изредка примешивалась горечь раскаяния, боязнь ошибки.

    Иногда только соберется он зевнуть, откроет рот - его поражает ее изумленный взгляд: он мгновенно сомкнет рот, так что зубы стукнут. Она преследовала малейшую тень сонливости даже у него на лице. Она спрашивала не только, что он делает, но и что будет делать.

    Еще сильнее, нежели от упреков, просыпалась в нем бодрость, когда он замечал, что от его усталости уставала и она, делалась небрежною, холодною. Тогда в нем появлялась лихорадка жизни, сил, деятельности, и тень исчезала опять, и симпатия била опять сильным и ясным ключом.

    Но все эти заботы не выходили пока из магического круга любви; деятельность его была отрицательная: он не спит, читает, иногда подумывает писать и план, много ходит, много ездит. Дальнейшее же направление, самая мысль жизни, дело - остается еще в намерениях.

    - Какой еще жизни и деятельности хочет Андрей? - говорил Обломов, тараща глаза после обеда, чтоб не заснуть. - Разве это не жизнь? Разве любовь не служба? Попробовал бы он! Каждый день - верст по десяти пешком! Вчера ночевал в городе, в дрянном трактире, одетый, только сапоги снял, и Захара не было - все по милости ее поручений!

    Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит ему специальный вопрос и требует от него, как от какого-нибудь профессора, полного удовлетворения; а это случалось с ней часто, вовсе не из педантизма, а просто из желания знать, в чем дело. Она даже забывала часто свои цели относительно Обломова, а увлекалась самым вопросом.

    - Зачем нас не учат этому? - с задумчивой досадой говорила она, иногда с жадностью, урывками, слушая разговор о чем-нибудь, что привыкли считать ненужным женщине.

    Однажды вдруг приступила к нему с вопросами о двойных звездах: он имел неосторожность сослаться на Гершеля и был послан в город, должен был прочесть книгу и рассказать ей, пока она не удовлетворилась.

    В другой раз, опять по неосторожности, вырвалось у него в разговоре с бароном слова два о школах живописи - опять ему работа на неделю: читать, рассказывать; да потом еще поехали в Эрмитаж: и там еще он должен был делом подтверждать ей прочитанное.

    Если он скажет что-нибудь наобум, она сейчас увидит, да тут-то и пристанет.

    Потом он должен был с неделю ездить по магазинам, отыскивать гравюры с лучших картин.

    Бедный Обломов то повторял зады, то бросался в книжные лавки за новыми увражами и иногда целую ночь не спал, рылся, читал, чтоб утром, будто нечаянно, отвечать на вчерашний вопрос знанием, вынутым из архива памяти.

    Она предлагала эти вопросы не с женскою рассеянностью, не по внушению минутного каприза знать то или другое, а настойчиво, с нетерпением, и в случае молчания Обломова казнила его продолжительным, испытующим взглядом. Как он дрожал от этого взгляда!

    - Что вы не скажете ничего, молчите? - спросила она. - Можно подумать, что вам скучно.

    - Ах! - произнес он, как будто приходя в себя от обморока. - Как я люблю вас!

    - В самом деле? А не спроси я, оно и не похоже, - сказала она.

    - Да неужели вы не чувствуете, что во мне происходит? - начал он. - Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь... дайте руку... что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко...

    Она поглядела на него молча, как будто поверяла слова его, сравнила с тем, что у него написано на лице, и улыбнулась: поверка оказалась удовлетворительною. На лице ее разлито было дыхание счастья, но мирного, которое, казалось, ничем не возмутишь. Видно, что у ней не было тяжело на сердце, а только хорошо, как в природе в это тихое утро.

    - Что со мной? - в раздумье спросил будто себя Обломов.

    - Сказать - что?

    - Скажите.

    - Вы... влюблены.

    - Да, конечно, - подтвердил он, отрывая ее руку от канвы, и не поцеловал, а только крепко прижал ее пальцы к губам и располагал, кажется, держать так долго.

    Она пробовала тихонько отнять, но он крепко держал.

    - Ну, пустите, довольно, - сказала она.

    - А вы? - спросил он. - Вы... не влюблены...

    - Влюблена, нет... я не люблю этого: я вас люблю! - сказала она и поглядела на него долго, как будто поверяла и себя, точно ли она любит.

    - Лю... блю! - произнес Обломов. - Но ведь любить можно мать, отца, няньку, даже собачонку: все это покрывается общим, собирательным понятием "люблю", как старым...

    - Халатом? - сказала она засмеявшись. - А propos, где ваш халат?

    - Какой халат? У меня никакого не было.

    Она посмотрела на него с улыбкой упрека.

    - Вот вы о старом халате! - сказал он. - Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы, а вы... бог с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас и говорю, что без этого нет и прямой любви: ни в отца, ни в мать, ни в няньку не влюбляются, а любят их...

    - Не знаю, - говорила она задумчиво, как будто вникая в себя и стараясь уловить, что в ней происходит. - Не знаю, влюблена ли я в вас; если нет, то, может быть, не наступила еще минута; знаю только одно, что я так не любила ни отца, ни мать, ни няньку...

    - Какая же разница? Чувствуете ли вы что-нибудь особенное!.. - добивался он.

    - А вам хочется знать? - спросила она лукаво.

    - Да, да, да! Неужели у вас нет потребности высказаться?

    - А зачем вам хочется знать?

    - Чтоб поминутно жить этим: сегодня, всю ночь, завтра - до нового свидания... Я только тем и живу.

    - Вот видите, вам нужно обновлять каждый день запас вашей нежности! Вот где разница между влюбленным и любящим. Я...

    - Вы?.. - нетерпеливо ждал он.

    - Я люблю иначе, - сказала она, опрокидываясь спиной на скамью и блуждая глазами в несущихся облаках. - Мне без вас скучно; расставаться с вами ненадолго - жаль, надолго - больно. Я однажды навсегда узнала, увидела и верю, что вы меня любите, - и счастлива, хоть не повторяйте мне никогда, что любите меня. Больше и лучше любить я не умею.

    "Это слова... как будто Корделии!" - подумал Обломов, глядя на Ольгу страстно...

    - Умрете... вы, - с запинкой продолжала она, - я буду носить вечный траур по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую - роптать, проклинать не стану, а про себя пожелаю вам счастья... Для меня любовь эта - все равно что... жизнь, а жизнь...

    Она искала выражения.

    - Что ж жизнь, по-вашему? - спросил Обломов.

    - Жизнь - долг, обязанность, следовательно любовь - тоже долг: мне как будто бог послал ее, - досказала она, подняв глаза к небу, - и велел любить.

    - Корделия! - вслух произнес Обломов. - И ей двадцать один год! Так вот что любовь, по-вашему! - прибавил он в раздумье.

    - Да, и у меня, кажется, достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь...

    "Кто ж внушил ей это! - думал Обломов, глядя на нее чуть не с благоговением. - Не путем же опыта, истязаний, огня и дыма дошла она до этого ясного и простого понимания жизни и любви".

    - А есть радости живые, есть страсти? - заговорил он.

    - Не знаю, - сказала она, - я не испытала и не понимаю, что это такое.

    - О, как я понимаю теперь!

    - Может быть, и я со временем испытаю, может быть, и у меня будут те же порывы, как у вас, так же буду глядеть при встрече на вас и не верить, точно ли вы передо мной... А это, должно быть, очень смешно! - весело прибавила она. - Какие вы глаза иногда делаете: я думаю, ma tante замечает.

    - В чем же счастье у вас в любви, - спросил он, - если у вас нет тех живых радостей, какие испытываю я?..

    - В чем? А вот в чем! - говорила она, указывая на него, на себя, на окружавшее их уединение. - Разве это не счастье, разве я жила когда-нибудь так? Прежде я не просидела бы здесь и четверти часа одна, без книги, без музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне было скучно, не о чем: я все думала, как бы остаться одной... А теперь... и молчать вдвоем весело!

    Она повела глазами вокруг, по деревьям, по траве, потом остановила их на нем, улыбнулась и подала ему руку.

    - Разве мне не будет больно ужо, когда вы будете уходить? - прибавила она. - Разве я не стану торопиться поскорей лечь спать, чтоб заснуть и не видать скучной ночи? Разве завтра не пошлю к вам утром. Разве...

    С каждым "разве" лицо Обломова все расцветало, взгляд наполнялся лучами.

    - Да, да, - повторил он, - я тоже жду утра, и мне скучна ночь, и я завтра пошлю к вам не за делом, а чтоб только произнести лишний раз и услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность о вас, позавидовать, что они уж вас видели... Мы думаем, ждем, живем и надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения: я убеждаюсь, что вы любите меня, как не любили ни отца, ни тетку, ни...

    - Ни собачонку, - сказала она и засмеялась.

    - Верьте же мне, - заключила она, - как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже не отдам назад, разве отнимут. Я это знаю, нужды нет, что я молода, но... Знаете ли, - сказала она с уверенностью в голосе, - в месяц, с тех пор, как знаю вас, я много передумала и испытала, как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу... Не сомневайтесь же...

    - Не могу не сомневаться, - перебил он, - не требуйте этого. Теперь, при вас, я уверен во всем: ваш взгляд, голос, все говорит. Вы смотрите на меня, как будто говорите: мне слов не надо, я умею читать ваши взгляды. Но когда вас нет, начинается такая мучительная игра в сомнения, в вопросы, и мне опять надо бежать к вам, опять взглянуть на вас, без этого я не верю. Что это?

    - А я верю вам: отчего же? - спросила она.

    - Еще бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, зараженный страстью! В глазах моих вы видите, я думаю, себя, как в зеркале. Притом вам двадцать лет; посмотрите на себя: может ли мужчина, встретя вас, не заплатить вам дань удивления... хотя взглядом? А знать вас, слушать, глядеть на вас подолгу, любить - о, да тут с ума сойдешь! А вы так ровны, покойны; и если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас "люблю...", здесь начинается тревога...

    Он указал на сердце.

    - Люблю, люблю, люблю - вот вам на трое суток запаса! - сказала она, вставая со скамьи.

    - Вы все шутите, а мне-то каково! - вздохнув, заметил он, спускаясь с нею с горы.

    Так разыгрывался между ними все тот же мотив в разнообразных варьяциях. Свидания, разговоры - все это была одна песнь, одни звуки, один свет, который горел ярко, и только преломлялись и дробились лучи его на розовые, на зеленые, на палевые и трепетали в окружавшей их атмосфере. Каждый день и час приносил новые звуки и лучи, но свет горел один, мотив звучал все тот же.

    И он, и она прислушивались к этим звукам, уловляли их и спешили выпевать, что каждый слышит, друг перед другом, не подозревая, что завтра зазвучат другие звуки, явятся иные лучи, и забывая на другой день, что вчера было пение другое.

    Она одевала излияния сердца в те краски, какими горело ее воображение в настоящий момент, и веровала, что они верны природе, и спешила в невинном и бессознательном кокетстве явиться в прекрасном уборе перед глазами своего друга.

    Он веровал еще больше в эти волшебные звуки, в обаятельный свет и спешил предстать перед ней во всеоружии страсти, показать ей весь блеск и всю силу огня, который пожирал его душу.

    Они не лгали ни перед собой, ни друг другу: они выдавали то, что говорило сердце, а голос его проходил чрез воображение.

    Обломову нужды, в сущности, не было, являлась ли Ольга Корделией и осталась ли бы верна этому образу или пошла бы новой тропой и преобразилась в другое видение, лишь бы она являлась в тех же красках и лучах, в каких она жила в его сердце, лишь бы ему было хорошо.

    И Ольга не справлялась, поднимет ли страстный друг ее перчатку, если б она бросила ее в пасть ко льву, бросится ли для нее в бездну, лишь бы она видела симптомы этой страсти, лишь бы он оставался верен идеалу мужчины, и притом мужчины, просыпающегося чрез нее к жизни, лишь бы от луча ее взгляда, от ее улыбки горел огонь бодрости в нем и он не переставал бы видеть в ней цель жизни.

    И поэтому в мелькнувшем образе Корделии, в огне страсти Обломова отразилось только одно мгновение, одно эфемерное дыхание любви, одно ее утро, один прихотливый узор. А завтра, завтра блеснет уже другое, может быть такое же прекрасное, но все-таки другое...

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обломов" в формате .doc (579КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015