• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты
  • На хороших условиях наркологическая клиника с большими скидками.




     

    Обломов - Гончаров И.А.

    Роман в четырех частях

    (1847-1848)

    Навигация по роману "Обломов":
    Часть первая: I II III IV V VI VII VIII IX X XI
    Часть вторая: I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII
    Часть третья: I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII
    Часть четвертая: I II III IV V VI VII VIII IX X XI

    Скачать роман "Обломов" в формате .doc (579КБ)

    VIII

    Захар, заперев дверь за Тарантьевым и Алексеевым, когда они ушли, не садился на лежанку, ожидая, что барин сейчас позовет его, потому что слышал, как тот собирался писать. Но в кабинете Обломова все было тихо, как в могиле.

    Захар заглянул в щель - что ж? Илья Ильич лежал себе на диване, опершись головой на ладонь; перед ним лежала книга. Захар отворил дверь.

    - Вы чего лежите-то опять? - спросил он.

    - Не мешай; видишь, читаю! - отрывисто сказал Обломов.

    - Пора умываться да писать, - говорил неотвязчивый Захар.

    - Да, в самом деле пора, - очнулся Илья Ильич. Сейчас ты поди. Я подумаю.

    - И когда это он успел опять лечь-то! - ворчал Захар, прыгая на печку. - Проворен!

    Обломов успел, однакож, прочитать пожелтевшую от времени страницу, на которой чтение прервано было с месяц назад. Он положил книгу на место и зевнул, потом погрузился в неотвязчивую думу о "двух несчастиях".

    - Какая скука! - шептал он, то вытягивая, то поджимая ноги.

    Его клонило к неге и мечтам; он обращал глаза к небу, искал своего любимого светила, но оно было на самом зените и только отливало ослепительным блеском известковую стену дома, за которой закатывалось по вечерам в виду Обломова. "Нет, прежде дело, - строго подумал он, - а потом..."

    Деревенское утро давно прошло, и петербургское было на исходе. До Ильи Ильича долетал со двора смешанный шум человеческих и нечеловеческих голосов: пенье кочующих артистов, сопровождаемое большею частию лаем собак. Приходили показывать и зверя морского, приносили и предлагали на разные голоса всевозможные продукты.

    Он лег на спину и заложил обе руки под голову. Илья Ильич занялся разработкою плана имения. Он быстро пробежал в уме несколько серьезных, коренных статей об оброке, о запашке, придумал новую меру, построже, против лени и бродяжничества крестьян и перешел к устройству собственного житья-бытья в деревне.

    Его занимала постройка деревенского дома; он с удовольствием остановился несколько минут на расположении комнат, определил длину и ширину столовой, бильярдной, подумал и о том, куда будет обращен окнами его кабинет; даже вспомнил о мебели и коврах.

    После этого расположил флигеля дома, сообразив число гостей, которое намеревался принимать, отвел место для конюшен, сараев, людских и разных других служб.

    Наконец обратился к саду: он решил оставить все старые липовые и дубовые деревья так, как они есть, а яблони и груши уничтожить и на место их посадить акации; подумал было о парке, но, сделав в уме примерно смету издержкам, нашел, что дорого, и, отложив это до другого времени, перешел к цветникам и оранжереям.

    Тут мелькнула у него соблазнительная мысль о будущих фруктах до того живо, что он вдруг перенесся на несколько лет вперед в деревню, когда уж имение устроено по его плану и когда он живет там безвыездно.

    Ему представилось, как он сидит в летний вечер на террасе, за чайным столом, под непроницаемым для солнца навесом деревьев, с длинной трубкой и лениво втягивает в себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся из-за деревьев видом, прохладой, тишиной; а вдали желтеют поля, солнце опускается за знакомый березняк и румянит гладкий, как зеркало, пруд; с полей восходит пар; становится прохладно, наступают сумерки; крестьяне толпами идут домой.

    Праздная дворня сидит у ворот; там слышатся веселые голоса, хохот, балалайка, девки играют в горелки; кругом его самого резвятся его малютки, лезут к нему на колени, вешаются ему на шею; за самоваром сидит... царица всего окружающего, его божество... женщина! жена! А между тем в столовой, убранной с изящной простотой, ярко заблистали приветные огоньки, накрывался большой круглый стол; Захар, произведенный в мажордомы, с совершенно седыми бакенбардами, накрывает стол, с приятным звоном расставляет хрусталь и раскладывает серебро, поминутно роняя на пол то стакан, то вилку; садятся за обильный ужин; тут сидит и товарищ его детства, неизменный друг его, Штольц, и другие, все знакомые лица; потом отходят ко сну...

    Лицо Обломова вдруг облилось румянцем счастья: мечта была так ярка, жива, поэтична, что он мгновенно повернулся лицом к подушке. Он вдруг почувствовал смутное желание любви, тихого счастья, вдруг зажаждал полей и холмов своей родины, своего дома, жены и детей...

    Полежав ничком минут пять, он медленно опять повернулся на спину. Лицо его сияло кротким, трогательным чувством: он был счастлив.

    Он с наслаждением, медленно вытянул ноги, отчего панталоны его засучились немного вверх, но он и не замечал этого маленького беспорядка. Услужливая мечта носила его легко и вольно, далеко в будущем.

    Теперь его поглотила любимая мысль: он думал о маленькой колонии друзей, которые поселятся в деревеньках и фермах, в пятнадцати или двадцати верстах вокруг его деревни, как попеременно будут каждый день съезжаться друг к другу в гости, обедать, ужинать, танцевать; ему видятся все ясные дни, ясные лица, без забот и морщин, смеющиеся, круглые, с ярким румянцем, с двойным подбородком с неувядающим аппетитом; будет вечное лето, вечное веселье, сладкая еда да сладкая лень.

    - Боже, боже! - произнес он от полноты счастья и очнулся.

    А тут раздался со двора в пять голосов: "Картофеля! Песку, песку не надо ли? Уголья! Уголья!.. Пожертвуйте, милосердные господа, на построение храма господня!" А из соседнего, вновь строящегося дома раздавался стук топоров, крик рабочих.

    - Ах! - горестно вслух вздохнул Илья Ильич. - "Что за жизнь! Какое безобразие этот столичный шум! Когда же настанет райское, желанное житье? Когда в поля, в родные рощи? - думал он. - Лежать бы теперь на траве, под деревом, да глядеть сквозь ветки на солнышко и считать, сколько птичек перебывает на ветках. А тут тебе на траву то обед, то завтрак принесет какая-нибудь краснощекая прислужница, с голыми, круглыми и мягкими локтями и с загорелой шеей; потупляет, плутовка, взгляд и улыбается... Когда же настанет эта пора?.."

    "А план! А староста, а квартира?" - вдруг раздалось в памяти его.

    - Да, да! - торопливо заговорил Илья Ильич, - сейчас, сию минуту!

    Обломов быстро приподнялся и сел на диване, потом спустил ноги на пол, попал разом в обе туфли и посидел так; потом встал совсем и постоял задумчиво минуты две.

    - Захар, Захар! - закричал он громко, поглядывая на стол и на чернильницу.

    - Что еще там? - послышалось вместе с прыжком. - Как только ноги-то таскают меня? - хриплым шепотом прибавил Захар.

    - Захар! - повторил Илья Ильич задумчиво, не спуская глаз со стола. - Вот что, братец... - начал он, указывая на чернильницу, но, не кончив фразы, впал опять в раздумье.

    Тут руки стали у него вытягиваться кверху, колени подгибаться, он начал потягиваться, зевать...

    - Там оставался у нас, - заговорил он, все потягиваясь, с расстановкой, - сыр, да... дай мадеры; до обеда долго, так я позавтракаю немного...

    - Где это он оставался? - сказал Захар, - не оставалось ничего...

    - Как не оставалось? - перебил Илья Ильич. - Я очень хорошо помню: вот какой кусок был...

    - Нет, нету! Никакого куска не было! - упорно твердил Захар.

    - Был! - сказал Илья Ильич.

    - Не был, - отвечал Захар.

    - Ну, так купи.

    - Пожалуйте денег.

    - Вон мелочь там, возьми.

    - Да тут только рубль сорок, а надо рубль шесть гривен.

    - Там еще медные были.

    - Я не видал! - сказал Захар, переминаясь с ноги на ногу. - Серебро было, вон оно и есть, а медных не было!

    - Были: вчера мне разносчик самому в руки дал.

    - Он при мне дал, - сказал Захар, - я видел, что мелочь давал, а меди не видал...

    "Уж не Тарантьев ли взял? - подумал нерешительно Илья Ильич. - Да нет, тот бы и мелочь взял".

    - Так что ж там есть еще? - спросил он.

    - А ничего не было. Вон вчерашней ветчины нет ли, надо у Анисьи спросить, - сказал Захар. - Принести, что ли?

    - Принеси, что есть. Да как это не было?

    - Так, не было! - сказал Захар и ушел.

    А Илья Ильич медленно и задумчиво прохаживался по кабинету.

    - Да, много хлопот, - говорил он тихонько. - Вон хоть бы в плане - пропасть еще работы!.. А сыр-то ведь оставался, - прибавил он задумчиво, - съел это Захар, да и говорит, что не было! И куда это запропастились медные деньги? - говорил он, шаря на столе рукой.

    Через четверть часа Захар отворил дверь подносом, который держал в обеих руках, и, войдя в комнату, хотел ногой притворить дверь, но промахнулся и ударил по пустому месту: рюмка упала, а вместе с ней еще пробка с графина и булка.

    - Ни шагу без этого! - сказал Илья Ильич. - Ну, хоть подними же, что уронил; а он еще стоит да любуется!

    Захар, с подносом в руках, наклонился было поднять булку, но, присев, вдруг увидел, что обе руки заняты и поднять нечем.

    - Ну-ка, подними! - с насмешкой говорил Илья Ильич. - Что ж ты? За чем дело стало?

    - О, чтоб вам пусто было, проклятые! - с яростью разразился Захар, обращаясь к уроненным вещам. - Где это видано завтракать перед самым обедом?

    И, поставив поднос, он поднял с пола, что уронил; взяв булку, он дунул на нее и положил на стол.

    Илья Ильич принялся завтракать, а Захар остановился в некотором отдалении от него, поглядывая на него стороной и намереваясь, по-видимому, что-то сказать.

    Но Обломов завтракал, не обращая на него ни малейшего внимания.

    Захар кашлянул два раза.

    Обломов все ничего.

    - Управляющий опять сейчас присылал, - робко заговорил наконец Захар, - подрядчик был у него, говорит: нельзя ли взглянуть на нашу квартиру? Насчет переделки-то все...

    Илья Ильич кушал, не отвечая на слова.

    - Илья Ильич, - помолчав, еще тише сказал Захар.

    Илья Ильич сделал вид, что он не слышит.

    - На будущей неделе велят съезжать, - просипел Захар.

    Обломов выпил рюмку вина и молчал.

    - Как же нам быть-то, Илья Ильич? - почти шепотом спросил Захар.

    - А я тебе запретил говорить мне об этом, - строго сказал Илья Ильич и, привстав, подошел к Захару.

    Тот попятился от него.

    - Какой ты ядовитый человек, Захар! - прибавил Обломов с чувством.

    Захар обиделся.

    - Вот, - сказал он, - ядовитый! Что я за ядовитый? Я никого не убил.

    - Как же не ядовитый! - повторил Илья Ильич, - ты отравляешь мне жизнь.

    - Я не ядовитый! - твердил Захар.

    - Что ты ко мне пристаешь с квартирой?

    - Что ж мне делать-то?

    - А мне что делать?

    - Вы хотели ведь написать к домовому хозяину?

    - Ну и напишу; погоди; нельзя же вдруг!

    - Вот бы теперь и написали.

    - Теперь, теперь! Еще у меня поважнее есть дело. Ты думаешь, что это дрова рубить? тяп да ляп? Вон, - говорил Обломов, поворачивая сухое перо в чернильнице, - и чернил-то нет! Как я стану писать?

    - А я вот сейчас квасом разведу, - сказал Захар и, взяв чернильницу, проворно пошел в переднюю, а Обломов начал искать бумаги.

    - Да, никак, и бумаги-то нет! - говорил он сам с собой, роясь в ящике и ощупывая стол. - Да и так нет! Ах, этот Захар: житья нет от него!

    - Ну, как же ты не ядовитый человек? - сказал Илья Ильич вошедшему Захару, - ни за чем не посмотришь! Как же в доме бумаги не иметь?

    - Да что это, Илья Ильич, за наказание! Я христианин: что ж вы ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы при старом барине родились и выросли, он и щенком изволил бранить и за уши драл, а этакого слова не слыхивали, выдумок не было! Долго ли до греха? Вот бумага, извольте.

    Он взял с этажерки и подал ему пол-листа серой бумаги.

    - На этом разве можно писать? - спросил Обломов, бросив бумагу. - Я этим на ночь стакан закрывал, чтоб туда не попало что-нибудь... ядовитое.

    Захар отвернулся и смотрел в стену.

    - Ну, да нужды нет: подай сюда, я начерно напишу, а Алексеев ужо перепишет.

    Илья Ильич сел к столу и быстро вывел: "Милостивый государь!.."

    - Какие скверные чернила! - сказал Обломов. - В другой раз у меня держи ухо востро, Захар, и делай свое дело как следует!

    Он подумал немного и начал писать.

    "Квартира, которую я занимаю во втором этаже дома, в котором вы предположили произвести некоторые перестройки, вполне соответствует моему образу жизни и приобретенной вследствие долгого пребывания в сем доме привычке. Известясь через крепостного моего человека, Захара Трофимова, что вы приказали сообщить мне, что занимаемая мною квартира..."

    Обломов остановился и прочитал написанное.

    - Нескладно, - сказал он, - тут два раза сряду что, а там два раза который.

    Он пошептал и переставил слова: вышло, что который относится к этажу - опять неловко. Кое-как переправил и начал думать, как бы избежать два раза что.

    Он то зачеркнет, то опять поставит слово. Раза три переставлял что, но выходило или бессмыслица, или соседство с другим что.

    - И не отвяжешься от этого другого-то что! - сказал он с нетерпением. - Э! да черт с ним совсем, с письмом-то! Ломать голову из таких пустяков! Я отвык деловые письма писать. А вот уж третий час в исходе.

    - Захар, на вот тебе. - Он разорвал письмо на четыре части и бросил на пол.

    - Видел? - спросил он.

    - Видел, - отвечал Захар, подбирая бумажки.

    - Так не приставай больше с квартирой. А это что у тебя?

    - А счеты-то.

    - Ах ты, господи! Ты совсем измучишь меня! Ну сколько тут, говори скорей!

    - Да вот мяснику восемьдесят шесть рублей пятьдесят четыре копейки.

    Илья Ильич всплеснул руками:

    - Ты с ума сошел? Одному мяснику такую кучу денег?

    - Не платили месяца три, так и будет куча! Вот оно тут записано, не украли!

    - Ну, как же ты не ядовитый? - сказал Обломов. - На мильон говядины купил! Во что это в тебя идет? Добро бы впрок.

    - Не я съел! - огрызался Захар.

    - Нет! Не ел?

    - Что ж вы мне хлебом-то попрекаете? Вот, смотрите!

    И он совал ему счеты.

    - Ну, еще кому? - говорил Илья Ильич, отталкивая с досадой замасленные тетрадки.

    - Еще сто двадцать один рубль восемнадцать копеек хлебнику да зеленщику.

    - Это разорение! Это ни на что не похоже! - говорил Обломов, выходя из себя. - Что ты, корова, что ли, чтоб столько зелени сжевать...

    - Нет! Я ядовитый человек! - с горечью заметил Захар, повернувшись совсем стороной к барину. - Кабы не пускали Михея Андреича, так бы меньше выходило! - прибавил он.

    - Ну, сколько ж это будет всего, считай! - говорил Илья Ильич и сам начал считать.

    Захар делал ту же выкладку по пальцам.

    - Черт знает, что за вздор выходит: всякий раз разное! - сказал Обломов. - Ну, сколько у тебя? двести, что ли?

    - Вот погодите, дайте срок! - говорил Захар, зажмуриваясь и ворча. - Восемь десятков да десять десятков - восемнадцать, да два десятка...

    - Ну, ты никогда этак не кончишь, - сказал Илья Ильич. - Поди-ка к себе, а счеты подай мне завтра, да позаботься о бумаге и чернилах... Этакая куча денег! Говорил, чтоб понемножку платить - нет, норовит все вдруг... народец!

    - Двести пять рублей семьдесят две копейки, - сказал Захар сосчитав. - Денег пожалуйте.

    - Как же, сейчас! Еще погоди: я поверю завтра...

    - Воля ваша, Илья Ильич, они просят...

    - Ну, ну, отстань! Сказал - завтра, так завтра и получишь. Иди к себе, а я займусь: у меня поважнее есть забота.

    Илья Ильич уселся на стуле, подобрал под себя ноги и не успел задуматься, как раздался звонок.

    Явился низенький человек, с умеренным брюшком, с белым лицом, румяными щеками и лысиной, которую с затылка, как бахрома, окружали черные густые волосы. Лысина была кругла, чиста и так лоснилась, как будто была выточена из слоновой кости. Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, на что он ни глядел, выражением, сдержанностью во взгляде, умеренностью в улыбке и скромно-официальным приличием.

    Одет он был в покойный фрак, отворявшийся широко и удобно, как ворота, почти от одного прикосновения. Белье на нем так и блистало белизной, как будто под стать лысине. На указательном пальце правой руки надет был большой, массивный перстень с каким-то темным камнем.

    - Доктор! Какими судьбами? - воскликнул Обломов, протягивая одну руку гостю, а другою подвигая стул.

    - Я соскучился, что вы всё здоровы, не зовете, сам зашел, - отвечал доктор шутливо. - Нет, - прибавил он потом серьезно, - я был вверху, у вашего соседа, да и зашел проведать.

    - Благодарю. А что сосед?

    - Что: недели три-четыре, а может быть, до осени дотянет, а потом... водяная в груди: конец известный. Ну, вы что?

    Обломов печально тряхнул головой:

    - Плохо, доктор. Я сам подумывал посоветоваться с вами. Не знаю, что мне делать. Желудок почти не варит, под ложечкой тяжесть, изжога замучила, дыханье тяжело... - говорил Обломов с жалкой миной.

    - Дайте руку, - сказал доктор, взял пульс и закрыл на минуту глаза. - А кашель есть? - спросил он.

    - По ночам, особенно когда поужинаю.

    - Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?

    И доктор сделал еще несколько подобных вопросов, потом наклонил свою лысину и глубоко задумался. Через две минуты он вдруг приподнял голову и решительным голосом сказал:

    - Если вы еще года два-три проживете в этом климате да будете все лежать, есть жирное и тяжелое - вы умрете ударом.

    Обломов встрепенулся.

    - Что ж мне делать? Научите, ради бога! - спросил он.

    - То же, что другие делают: ехать за границу.

    - За границу! - с изумлением повторил Обломов.

    - Да; а что?

    - Помилуйте, доктор, за границу! Как это можно?

    - Отчего же не можно?

    Обломов молча обвел глазами себя, потом свой кабинет и машинально повторил:

    - За границу!

    - Что ж вам мешает?

    - Как что? Все...

    - Что ж все? Денег, что ли, нет?

    - Да-да, вот денег-то в самом деле нет, - живо заговорил Обломов, обрадовавшись этому самому естественному препятствию, за которое он мог спрятаться совсем с головой. - Вы посмотрите-ка, что мне староста пишет... Где письмо, куда я его девал? Захар!

    - Хорошо, хорошо, - заговорил доктор, - это не мое дело; мой долг сказать вам, что вы должны изменить образ жизни, место, воздух, занятие - все, все.

    - Хорошо, я подумаю, - сказал Обломов. - Куда же мне ехать и что делать? - спросил он.

    - Поезжайте в Киссинген или в Эмс, - начал доктор, - там проживете июнь и июль; пейте воды; потом отправляйтесь в Швейцарию или в Тироль: лечиться виноградом. Там проживете сентябрь и октябрь...

    - Черт знает что, в Тироль! - едва слышно прошептал Илья Ильич.

    - Потом куда-нибудь в сухое место, хоть в Египет...

    "Вона!" - подумал Обломов.

    - Устраняйте заботы и огорчения...

    - Хорошо вам говорить, - заметил Обломов, - вы не получаете от старосты таких писем...

    - Надо тоже избегать мыслей, - продолжал доктор..

    - Мыслей?

    - Да, умственного напряжения.

    - А план устройства имения? Помилуйте, разве я осиновый чурбан?..

    - Ну, там как хотите. Мое дело только остеречь вас. Страстей тоже надо беречься: они вредят лечению. Надо стараться развлекать себя верховой ездой, танцами, умеренным движеньем на чистом воздухе, приятными разговорами, особенно с дамами, чтоб сердце билось слегка и только от приятных ощущений.

    Обломов слушал его, повеся голову.

    - Потом? - спросил он.

    - Потом от чтения, писанья - боже вас сохрани! Наймите виллу, окнами на юг, побольше цветов, чтоб около были музыка да женщины...

    - А пищу какую?

    - Пищи мясной и вообще животной избегайте, мучнистой и студенистой тоже. Можете кушать легкий бульон, зелень; только берегитесь: теперь холера почти везде бродит, так надо осторожнее... Ходить можете часов восемь в сутки. Заведите ружье...

    - Господи!.. - простонал Обломов.

    - Наконец, - заключил доктор, - к зиме поезжайте в Париж и там, в вихре жизни, развлекайтесь, не задумывайтесь: из театра на бал, в маскарад, за город с визитами, чтоб около вас друзья, шум, смех...

    - Не нужно ли еще чего-нибудь? - спросил Обломов с худо скрытой досадой.

    Доктор задумался...

    - Разве попользоваться морским воздухом: сядьте в Англии на пароход да прокатитесь до Америки...

    Он встал и стал прощаться.

    - Если вы все это исполните в точности... - говорил он...

    - Хорошо, хорошо, непременно исполню, - едко отвечал Обломов, провожая его.

    Доктор ушел, оставив Обломова в самом жалком положении. Он закрыл глаза, положил обе руки на голову, сжался на стуле в комок и так сидел, никуда не глядя, ничего не чувствуя.

    Сзади его послышался робкий зов:

    - Илья Ильич!

    - Ну? - откликнулся он.

    - А что ж управляющему-то сказать:

    - О чем?

    - А насчет того, чтоб переехать?

    - Ты опять об этом? - с изумлением спросил Обломов.

    - Да как же, батюшка, Илья Ильич, быть-то мне? Сами рассудите: и так жизнь-то моя горькая, я в гроб гляжу...

    - Нет, ты, видно, в гроб меня хочешь вогнать своим переездом, - сказал Обломов. - Послушай-ка, что говорит доктор!

    Захар не нашел, что сказать, только вздохнул так, что концы шейного платка затрепетали у него на груди.

    - Ты решился уморить, что ли, меня? - спросил опять Обломов. - Я надоел тебе - а? Ну, говори же?

    - Христос с вами! Живите на здоровье! Кто вам зла желает? - ворчал Захар в совершенном смущении от трагического оборота, который начинала принимать речь.

    - Ты! - сказал Илья Ильич. - Я запретил тебе заикаться о переезде, а ты, не проходит дня, чтоб пять раз не напомнил мне: ведь это расстроивает меня - пойми ты. И так здоровье мое никуда не годится.

    - Я думал, сударь, что... отчего, мол, думал, не переехать? - дрожащим от душевной тревоги голосом говорил Захар.

    - Отчего не переехать! Ты так легко судишь об этом! - говорил Обломов, оборачиваясь с креслами к Захару. - Да ты вникнул ли хорошенько, что значит переехать - а? Верно, не вникнул?

    - И так не вникнул! - смиренно отвечал Захар, готовый во всем согласиться с барином, лишь бы не доводить дела до патетических сцен, которые были для него хуже горькой редьки.

    - Не вникнул, так слушай, да и разбери, можно переезжать или нет. Что значит переехать? Это значит: барин уйди на целый день, да так одетый с утра и ходи...

    - Что ж, хоть бы и уйти? - заметил Захар. - Отчего же и не отлучиться на целый день? Ведь нездорово сидеть дома. Вон вы какие нехорошие стали! Прежде вы были как огурчик, а теперь, как сидите, бог знает на что похожи. Походили бы по улицам, посмотрели бы на народ или на другое что...

    - Полно вздор молоть, а слушай! - сказал Обломов. - Ходить по улицам!

    - Да, право, - продолжал Захар с большим жаром. - Вон, говорят, какое-то неслыханное чудовище привезли: его бы поглядели. В тиатр или маскарад бы пошли, а тут бы без вас и переехали.

    - Не болтай пустяков! Славно ты заботишься о барском покое! По-твоему, шатайся целый день - тебе нужды нет, что я пообедаю невесть где и как и не прилягу после обеда?.. Без меня они тут перевезут! Недогляди, так и перевезут - черепки. Знаю я, - с возрастающей убедительностью говорил Обломов, - что значит перевозка! Это значит ломка, шум; все вещи свалят в кучу на полу: тут и чемодан, и спинка дивана, и картины, и чубуки, и книги, и склянки какие-то, которых в другое время и не видать, а тут черт знает откуда возьмутся! Смотри за всем, чтоб не растеряли да не переломали... половина тут, другая на возу или на новой квартире: захочется покурить, возьмешь трубку, а табак уже уехал... Хочешь сесть, да не на что; до чего ни дотронулся - выпачкался; все в пыли; вымыться нечем, и ходи вон с этакими руками, как у тебя...

    - У меня руки чисты, - заметил Захар, показывая какие-то две подошвы вместо рук.

    - Ну, уж не показывай только! - сказал Илья Ильич отворачиваясь. - А захочется пить, - продолжал Обломов, - взял графин, да стакана нет...

    - Можно и из графина напиться! - добродушно прибавил Захар.

    - Вот у вас все так: можно и не мести, и пыли не стирать, и ковров не выколачивать. А на новой квартире, - продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, - дня в три не разберутся, все не на своем месте: картины у стен, на полу, калоши на постели, сапоги в одном узле с чаем да с помадой. То, глядишь, ножка у кресла сломана, то стекло на картине разбито или диван в пятнах. Чего ни спросишь - нет, никто не знает - где, или потеряно, или забыто на старой квартире: беги туда...

    - В ину пору раз десять взад и вперед сбегаешь, - перебил Захар.

    - Вот видишь ли! - продолжал Обломов. - А встанешь на новой квартире утром, что за скука! Ни воды, ни угольев нет, а зимой так холодом насидишься, настудят комнаты, а дров нет; поди бегай, занимай...

    - Еще каких соседей бог даст, - заметил опять Захар, - от иных не то что вязанки дров - ковша воды не допросишься.

    - То-то же! - сказал Илья Ильич. - Переехал - к вечеру, кажется бы, и конец хлопотам: нет, еще провозишься недели две. Кажется, все расставлено... смотришь, что-нибудь да осталось: шторы привесить, картинки приколотить - душу всю вытянет, жить не захочется... А издержек, издержек...

    - Прошлый раз, восемь лет назад, рублев двести стало - как теперь помню, - подтвердил Захар.

    - Ну вот, шутка! - говорил Илья Ильич. - А как дико жить сначала на новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да я ночей пять не усну на новом месте; меня тоска загрызет, как встану да увижу вон вместо этой вывески токаря другое что-нибудь напротив, или вон ежели из окна не выглянет эта стриженая старуха перед обедом, так мне и скучно... Видишь ли ты сам теперь, до чего доводил барина - а? - спросил с упреком Илья Ильич.

    - Вижу, - прошептал смиренно Захар.

    - Зачем же ты предлагал мне переехать? Станет ли человеческих сил вынести все это?

    - Я думал, что другие, мол, не хуже нас, да переезжают, так и нам можно... - сказал Захар.

    - Что? Что? - вдруг с изумлением спросил Илья Ильич, приподнимаясь с кресел. - Что ты сказал?

    Захар вдруг смутился, не зная, чем он мог подать барину повод к патетическому восклицанию и жесту... Он молчал.

    - Другие не хуже! - с ужасом повторил Илья Ильич. - Вот ты до чего договорился! Я теперь буду знать, что я для тебя все равно, что "другой"!

    Обломов поклонился иронически Захару и сделал в высшей степени оскорбленное лицо.

    - Помилуйте, Илья Ильич, разве я равняю вас с кем-нибудь?..

    - С глаз долой! - повелительно сказал Обломов, указывая рукой на дверь. - Я тебя видеть не могу. А! "другие"! Хорошо!

    Захар с глубоким вздохом удалился к себе.

    - Эка жизнь, подумаешь! - ворчал он, садясь на лежанку.

    - Боже мой! - стонал тоже Обломов. - Вот хотел посвятить утро дельному труду, а тут расстроили на целый день! И кто же? свой собственный слуга, преданный, испытанный, а что сказал! И как это он мог?

    Обломов долго не мог успокоиться; он ложился, вставал, ходил по комнате и опять ложился. Он в низведении себя Захаром до степени других видел нарушение прав своих на исключительное предпочтение Захаром особы барина всем и каждому.

    Он вникал в глубину этого сравнения и разбирал, что такое другие и что он сам, в какой степени возможна и справедлива эта параллель и как тяжела обида, нанесенная ему Захаром; наконец, сознательно ли оскорбил его Захар, то есть убежден ли он был, что Илья Ильич все равно, что "другой", или так это сорвалось у него с языка, без участия головы. Все это задело самолюбие Обломова, и он решился показать Захару разницу между ним и теми, которых разумел Захар под именем "других", и дать почувствовать ему всю гнусность его поступка.

    - Захар! - протяжно и торжественно кликнул он.

    Захар, услышав этот зов, не прыгнул, по обыкновению, с лежанки, стуча ногами, не заворчал; он медленно сполз с печки и пошел, задевая за все и руками и боками, тихо, нехотя, как собака, которая по голосу господина чувствует, что проказа ее открыта и что зовут ее на расправу.

    Захар отворил вполовину дверь, но войти не решался.

    - Войди! - сказал Илья Ильич.

    Хотя дверь отворялась свободно, но Захар отворял так, как будто нельзя было пролезть, и оттого только завяз в двери, но не вошел.

    Обломов сидел на краю постели.

    - Поди сюда! - настойчиво сказал он.

    Захар с трудом высвободился из двери, но тотчас притворил ее за собой и прислонился к ней плотно спиной.

    - Сюда! - говорил Илья Ильич, указывая пальцем место подле себя.

    Захар сделал полшага и остановился за две сажени от указанного места.

    - Еще! - говорил Обломов.

    Захар сделал вид, что будто шагнул, а сам только качнулся, стукнул ногой и остался на месте.

    Илья Ильич, видя, что ему никак не удается на этот раз подманить Захара ближе, оставил его там, где он стоял, и смотрел на него несколько времени молча, с укоризной.

    Захар, чувствуя неловкость от этого безмолвного созерцания его особы, делал вид, что не замечает барина, и более, нежели когда-нибудь, стороной стоял к нему и даже не кидал в эту минуту своего одностороннего взгляда на Илью Ильича.

    Он упорно стал смотреть налево, в другую сторону: там увидал он давно знакомый ему предмет - бахрому из паутины около картин, и в пауке - живой упрек своему нерадению.

    - Захар! - тихо, с достоинством произнес Илья Ильич.

    Захар не отвечал; он, кажется, думал: "Ну, чего тебе? Другого, что ли, Захара? Ведь я тут стою", и перенес взгляд свой мимо барина, слева направо; там тоже напомнило ему о нем самом зеркало, подернутое, как кисеей, густою пылью; сквозь нее дико, исподлобья смотрел на него, как из тумана, собственный его же угрюмый и некрасивый лик.

    Он с неудовольствием отвратил взгляд от этого грустного, слишком знакомого ему предмета и решился на минуту остановить его на Илье Ильиче. Взгляды их встретились.

    Захар не вынес укора, написанного в глазах барина, и потупил свои вниз, под ноги: тут опять, в ковре, пропитанном пылью и пятнами, он прочел печальный аттестат своего усердия к господской службе.

    - Захар! - с чувством повторил Илья Ильич.

    - Чего изволите? - едва слышно прошептал Захар и чуть-чуть вздрогнул, предчувствуя патетическую речь.

    - Дай мне квасу! - сказал Илья Ильич.

    У Захара отлегло от сердца; он с радости, как мальчишка, проворно бросился в буфет и принес квасу.

    - Что, каково тебе? - кротко спросил Илья Ильич, отпив из стакана и держа его в руках. - Ведь нехорошо?

    Вид дикости на лице Захара мгновенно смягчился блеснувшим в чертах его лучом раскаяния. Захар почувствовал первые признаки проснувшегося в груди и подступившего к сердцу благоговейного чувства к барину, и он вдруг стал смотреть прямо ему в глаза.

    - Чувствуешь ли ты свой проступок? - спросил Илья Ильич.

    "Что это за "проступок" за такой? - думал Захар с горестью. - Что-нибудь жалкое; ведь нехотя заплачешь, как он станет этак-то пропекать".

    - Что ж, Илья Ильич, - начал Захар с самой низкой ноты своего диапазона, - я ничего не сказал, окроме того, что, мол...

    - Нет, ты погоди! - перебил Обломов. - Ты понимаешь ли, что ты сделал? На вот, поставь стакан на стол и отвечай!

    Захар ничего не отвечал и решительно не понимал, что он сделал, но это не помешало ему с благоговением посмотреть на барина; он даже понурил немного голову, сознавая свою вину.

    - Как же ты не ядовитый человек? - говорил Обломов.

    Захар все молчал, только крупно мигнул раза три.

    - Ты огорчил барина! - с расстановкой произнес Илья Ильич и пристально смотрел на Захара, наслаждаясь его смущением.

    Захар не знал, куда деваться от тоски.

    - Ведь огорчил? - спросил Илья Ильич.

    - Огорчил! - шептал, растерявшись совсем, Захар от этого нового жалкого слова. Он метал взгляды направо, налево и прямо, ища в чем-нибудь спасения, и опять замелькали перед ним и паутина, и пыль, и собственное отражение, и лицо барина.

    "Хоть бы сквозь землю провалиться! Эх, смерть нейдет!" - подумал он, видя, что не избежать ему патетической сцены, как ни вертись. И так он чувствовал, что мигает чаще и чаще, и вот, того и гляди, брызнут слезы.

    Наконец он отвечал барину известной песней, только в прозе.

    - Чем же я огорчил вас, Илья Ильич? - почти плача сказал он.

    - Чем? - повторил Обломов. - Да ты подумал ли, что такое другой?

    Он остановился, продолжая глядеть на Захара.

    - Сказать ли тебе, что это такое?

    Захар повернулся, как медведь в берлоге, и вздохнул на всю комнату.

    - Другой - кого ты разумеешь - есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно, на чердаке; он и выспится себе на войлоке где-нибудь на дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской. Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и идет... "Куда, мол, ты?" - "Переезжаю", - говорит. Вот это так "другой"! А я, по-твоему, "другой" - а?

    Захар взглянул на барина, переступил с ноги на ногу и молчал.

    - Что такое другой? - продолжал Обломов. - Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врет, он и не знает, что такое прислуга; послать некого - сам сбегает за чем нужно; и дрова в печке сам помешает, иногда и пыль оботрет...

    - Из немцев много этаких, - угрюмо сказал Захар.

    - То-то же! А я? Как ты думаешь, я "другой"?

    - Вы совсем другой! - жалобно сказал Захар, все не понимавший, что хочет сказать барин. - Бог знает, что это напустило такое на вас...

    - Я совсем другой - а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как "другой"-то живет? "Другой" работает без устали, бегает, суетится, - продолжал Обломов, - не поработает, так и не поест. "Другой" кланяется, "другой" просит, унижается... А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, "другой" я - а?

    - Да полно вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! - умолял Захар. - Ах ты, господи!

    - Я "другой"! Да разве я мечусь, разве работаю? Мало ем, что ли? Худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать - есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? Из чего мне? И кому я это говорю? Не ты ли с детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным делом не занимался. Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими? Разве у меня такое здоровье, как у этих "других"? Разве я могу все это делать и перенести?

    Захар потерял решительно всякую способность понять речь Обломова; но губы у него вздулись от внутреннего волнения; патетическая сцена гремела, как туча, над головой его. Он молчал.

    - Захар! - повторил Илья Ильич.

    - Чего изволите? - чуть слышно прошипел Захар.

    - Дай еще квасу.

    Захар принес квасу, и когда Илья Ильич, напившись, отдал ему стакан, он было проворно пошел к себе.

    - Нет, нет, ты постой! - заговорил Обломов. - Я спрашиваю тебя: как ты мог так горько оскорбить барина, которого ты ребенком носил на руках, которому век служишь и который благодетельствует тебе?

    Захар не выдержал: слово благодетельствует доконало его! Он начал мигать чаще и чаще. Чем меньше понимал он, что говорил ему в патетической речи Илья Ильич, тем грустнее становилось ему.

    - Виноват, Илья Ильич, - начал он сипеть с раскаянием, - это я по глупости, право по глупости...

    И Захар, не понимая, что он сделал, не знал, какой глагол употребить в конце своей речи.

    - А я, - продолжал Обломов голосом оскорбленного и не оцененного по достоинству человека, - еще забочусь день и ночь, тружусь, иногда голова горит, сердце замирает, по ночам не спишь, ворочаешься, все думаешь, как бы лучше... а о ком? Для кого? Все для вас, для крестьян; стало быть, и для тебя. Ты, может быть, думаешь, глядя, как я иногда покроюсь совсем одеялом с головой, что я лежу как пень да сплю; нет, не сплю я, а думаю все крепкую думу, чтоб крестьяне не потерпели ни в чем нужды, чтоб не позавидовали чужим, чтоб не плакались на меня господу богу на страшном суде, а молились бы да поминали меня добром. Неблагодарные! - с горьким упреком заключил Обломов.

    Захар тронулся окончательно последними жалкими словами. Он начал понемногу всхлипывать; сипенье и хрипенье слились в этот раз в одну, невозможную ни для какого инструмента ноту, разве только для какого-нибудь китайского гонга или индийского там-тама.

    - Батюшка, Илья Ильич! - умолял он. - Полно вам! Что вы, господь с вами, такое несете! Ах ты, мать пресвятая богородица! Какая беда вдруг стряслась нежданно-негаданно...

    - А ты, - продолжал, не слушая его, Обломов, - ты бы постыдился выговорить-то! Вот какую змею отогрел на груди!

    - Змея! - произнес Захар, всплеснув руками, и так приударил плачем, как будто десятка два жуков влетели и зажужжали в комнате. - Когда же я змею поминал? - говорил он среди рыданий. - Да я и во сне-то не вижу ее, поганую!

    Оба они перестали понимать друг друга, а наконец каждый и себя.

    - Да как это язык поворотился у тебя? - продолжал Илья Ильич. - А я еще в плане моем определил ему особый дом, огород, отсыпной хлеб, назначил жалованье! Ты у меня и управляющий, и мажордом, и поверенный по делам! Мужики тебе в пояс; все тебе: Захар Трофимыч да Захар Трофимыч! А он все еще недоволен, в "другие" пожаловал! Вот и награда! Славно барина честит!

    Захар продолжал всхлипывать, и Илья Ильич был сам растроган. Увещевая Захара, он глубоко проникся в эту минуту сознанием благодеяний, оказанных им крестьянам, и последние упреки досказал дрожащим голосом, со слезами на глазах.

    - Ну, теперь иди с богом! - сказал он примирительным тоном Захару. - Да постой, дай еще квасу! В горле совсем пересохло: сам бы догадался - слышишь, барин хрипит? До чего довел!

    - Надеюсь, что ты понял свой проступок, - говорил Илья Ильич, когда Захар принес квасу, - и вперед не станешь сравнивать барина с другими. Чтоб загладить свою вину, ты как-нибудь уладь с хозяином, чтоб мне не переезжать. Вот как ты бережешь покой барина: расстроил совсем и лишил меня какой-нибудь новой, полезной мысли. А у кого отнял? У себя же; для вас я посвятил всего себя, для вас вышел в отставку, сижу взаперти... Ну, да бог с тобой! Вон, три часа бьет! Два часа только до обеда, что успеешь сделать в два часа? - Ничего. А дела куча. Так и быть, письмо отложу до следующей почты, а план набросаю завтра. Ну, а теперь прилягу немного: измучился совсем; ты опусти шторы да затвори меня поплотнее, чтоб не мешали; может быть, я с часик и усну; а в половине пятого разбуди.

    Захар начал закупоривать барина в кабинете; он сначала покрыл его самого и подоткнул одеяло под него, потом опустил шторы, плотно запер все двери и ушел к себе.

    - Чтоб тебе издохнуть, леший этакой! - ворчал он, отирая следы слез и влезая на лежанку. - Право, леший! Особый дом, огород, жалованье! - говорил Захар, понявший только последние слова. - Мастер жалкие-то слова говорить: так по сердцу точно ножом и режет... Вот тут мой и дом, и огород, тут и ноги протяну! - говорил он, с яростью ударяя по лежанке. - Жалованье! Как не приберешь гривен да пятаков к рукам, так и табаку не на что купить, и куму нечем попотчевать! Чтоб тебе пусто было!.. Подумаешь, смерть-то нейдет!

    Илья Ильич лег на спину, но не вдруг заснул. Он думал, думал, волновался, волновался...

    - Два несчастья вдруг! - говорил он, завертываясь в одеяло совсем с головой. - Прошу устоять!

    Но в самом-то деле эти два несчастья, то есть зловещее письмо старосты и переезд на новую квартиру, переставали тревожить Обломова и поступали уже только в ряд беспокойных воспоминаний.

    "До бед, которыми грозит староста, еще далеко, - думал он, - до тех пор многое может перемениться: авось, дожди поправят хлеб; может быть, недоимки староста пополнит; бежавших мужиков "водворят на место жительства", как он пишет".

    "И куда это они ушли, эти мужики? - думал он и углубился более в художественное рассмотрение этого обстоятельства. - Поди, чай, ночью ушли, по сырости, без хлеба. Где же они уснут? Неужели в лесу? Ведь не сидится же! В избе хоть и скверно пахнет, да тепло, по крайней мере..."

    "И что тревожиться? - думал он. - Скоро и план подоспеет - чего ж пугаться заранее? Эх, я..."

    Мысль о переезде тревожила его несколько более. Это было свежее, позднейшее несчастье; но в успокоительном духе Обломова и для этого факта наступала уже история. Хотя он смутно и предвидел неизбежность переезда, тем более что тут вмешался Тарантьев, но он мысленно отдалял это тревожное событие своей жизни хоть на неделю, и вот уже выиграна целая неделя спокойствия!

    "А может быть, еще Захар постарается так уладить, что и вовсе не нужно будет переезжать, авось обойдутся: отложат до будущего лета или совсем отменят перестройку; ну, как-нибудь да сделают! Нельзя же, в самом деле... переезжать!.."

    Так он попеременно волновался и успокоивался, и наконец в этих примирительных и успокоительных словах авось, может быть и как-нибудь Обломов нашел и на этот раз, как находил всегда, целый ковчег надежд и утешений, как в ковчеге завета отцов наших, и в настоящую минуту он успел оградить себя ими от двух несчастий.

    Уже легкое, приятное онемение пробежало по членам его и начало чуть-чуть туманить сном его чувства, как первые, робкие морозцы туманят поверхность вод; еще минута - и сознание улетело бы бог весть куда, но вдруг Илья Ильич очнулся и открыл глаза.

    - А ведь я не умылся! Как же это? Да и ничего не сделал, - прошептал он. - Хотел изложить план на бумагу и не изложил, к исправнику не написал, к губернатору тоже, к домовому хозяину начал письмо и не кончил, счетов не поверил и денег не выдал - утро так и пропало!

    Он задумался... "Что же это такое? А другой бы все это сделал? - мелькнуло у него в голове. - Другой, другой... Что же это такое другой?"

    Он углубился в сравнение себя с "другим". Он начал думать, думать: и теперь у него формировалась идея, совсем противоположная той, которую он дал Захару о другом.

    Он должен был признать, что другой успел бы написать все письма, так что который и что ни разу не столкнулись бы между собою, другой и переехал бы на новую квартиру, и план исполнил бы, и в деревню съездил бы...

    "Ведь и я бы мог все это... - думалось ему, - ведь я умею, кажется, и писать; писывал бывало не то что письма, а помудренее этого! Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! "Другой" и халата никогда не надевает, - прибавилось еще к характеристике другого; - "другой"... - тут он зевнул... - почти не спит... "другой" тешится жизнью, везде бывает, все видит, до всего ему дело... А я! я... не "другой"!" - уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.

    Настала одна из ясных, сознательных минут в жизни Обломова.

    Как страшно стало ему, когда вдруг в душе его возникло живое и ясное представление о человеческой судьбе и назначении, и когда мелькнула параллель между этим назначением и собственной его жизнью, когда в голове просыпались, один за другим, и беспорядочно, пугливо носились, как птицы, пробужденные внезапным лучом солнца в дремлющей развалине, разные жизненные вопросы.

    Ему грустно и больно стало за свою неразвитость, остановку в росте нравственных сил, за тяжесть, мешающую всему; и зависть грызла его, что другие так полно и широко живут, а у него как будто тяжелый камень брошен на узкой и жалкой тропе его существования.

    В робкой душе его выработывалось мучительное сознание, что многие стороны его натуры не пробуждались совсем, другие были чуть-чуть тронуты, и ни одна не разработана до конца.

    А между тем он болезненно чувствовал, что в нем зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть теперь уже умершее, или лежит оно, как золото в недрах горы, и давно бы пора этому золоту быть ходячей монетой.

    Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором. Кто-то будто украл и закопал в собственной его душе принесенные ему в дар миром и жизнью сокровища. Что-то помешало ему ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли. Какой-то тайный враг наложил на него тяжелую руку в начале пути и далеко отбросил от прямого человеческого назначения.

    И уж не выбраться ему, кажется, из глуши и дичи на прямую тропинку. Лес кругом его и в душе все чаще и темнее; тропинка зарастает более и более; светлое сознание просыпается все реже и только на мгновение будит спящие силы. Ум и воля давно парализованы и, кажется, безвозвратно.

    События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и с теми событиями не справится он; он не переходит от одного к другому, а перебрасывается ими, как с волны на волну; он не в силах одному противопоставить упругость воли или увлечься разумом вслед за другим.

    Горько становилось ему от этой тайной исповеди перед самим собою. Бесплодные сожаления о минувшем, жгучие упреки совести язвили его, как иглы, и он всеми силами старался свергнуть с себя бремя этих упреков, найти виноватого вне себя и на него обратить жало их. Но на кого?

    - Это все... Захар! - прошептал он.

    Вспомнил он подробности сцены с Захаром, и лицо его вспыхнуло пожаром стыда.

    "Что, если б кто-нибудь слышал это?.. - думал он, цепенея от этой мысли. - Слава богу, что Захар не сумеет пересказать никому; да и не поверят; слава богу!"

    Он вздыхал, проклинал себя, ворочался с боку на бок, искал виноватого и не находил. Охи и вздохи его достигли даже до ушей Захара.

    - Эк его там с квасу-то раздувает! - с сердцем ворчал Захар.

    "Отчего же это я такой? - почти со слезами спросил себя Обломов и спрятал опять голову под одеяло, - право?"

    Поискав бесполезно враждебного начала, мешающего ему жить как следует, как живут "другие", он вздохнул, закрыл глаза, и чрез несколько минут дремота опять начала понемногу оковывать его чувства.

    - И я бы тоже... хотел... - говорил он, мигая с трудом, - что-нибудь такое... Разве природа уж так обидела меня... Да нет, слава богу... жаловаться нельзя...

    За этим послышался примирительный вздох. Он переходил от волнения к нормальному своему состоянию, спокойствию и апатии.

    - Видно, уж так судьба... Что ж мне тут делать?.. - едва шептал он, одолеваемый сном.

    - "Яко две тысячи поменее доходу"... - сказал он вдруг громко в бреду. - Сейчас, сейчас, погоди... - и очнулся вполовину.

    - Однако... любопытно бы знать... отчего я... такой?.. - сказал он опять шепотом. Веки у него закрылись совсем. - Да, отчего?.. Должно быть... это... оттого... - силился выговорить он и не выговорил.

    Так он и не додумался до причины; язык и губы мгновенно замерли на полуслове и остались, как были, полуоткрыты. Вместо слова послышался еще вздох, и вслед за тем начало раздаваться ровное храпенье безмятежно спящего человека.

    Сон остановил медленный и ленивый поток его мыслей и мгновенно перенес его в другую эпоху, к другим людям, в другое место, куда перенесемся за ним и мы с читателем в следующей главе..

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обломов" в формате .doc (579КБ)


    металлическая труба в канаву

    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015