• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обрыв - Гончаров И.А.

    Роман в пяти частях

    (1869)

    Навигация по роману "Обрыв":

    Часть первая:
    Часть вторая:
    Часть третья:
    Часть четвертая:
    Часть пятая:
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)

    XIV

    В назначенный вечер Райский и Беловодова опять сошлись у ней в кабинете. Она была одета, чтобы ехать в спектакль: отец хотел заехать за ней с обеда, но не заезжал, хотя было уже половина восьмого. — Я всё думаю о нашем разговоре, кузина: а вы? — спросил он.

    — Я, cousin... виновата: не думала о нем. Что такое мы говорили?.. Ах, да! — припомнила она. — Вы что-то меня спрашивали.

    — И вы что-то мне обещали.

    — Что же?

    — Рассказать... какую-то «глупость», ребячество и потом вашу законную любовь...

    — Всё это так просто, cousin, что я даже не сумею рассказать: спросите у всякой замужней женщины. Вот хоть у Catherine...

    — Ах, нет, кузина, только не у Catherine: наряды и выезды, выезды и наряды...

    — Что мне вам рассказывать? Я не знаю, с чего начать. Paul сделал через княгиню предложение, та сказала maman, maman теткам; позвали родных, потом объявили папа... Как все делают.

    — Ему после всех! — весело заметил Райский. — А вы когда узнали?

    — В тот же вечер, разумеется. Какой вопрос! Не думаете ли вы, что меня принуждали?..

    — Нет, нет, кузина: не так рассказываете. Начните, пожалуйста, с воспитания. Как, где вы воспитывались? Прежде расскажите ту «глупость»...

    — Дома воспитывалась, вы знаете... Maman была строга и серьезна, никогда не шутила, почти не смеялась, ласкала мало, все ее слушались в доме: няньки, девушки, гувернантки делали всё, что она приказывала, и папá тоже. В детскую она не ходила, но порядок был такой, как будто она там жила. Когда мне было лет семь, за мной, помню, ходила немка Маргарита: она причесывала и одевала меня, потом будили мисс Дредсон и шли к maman. Maman, прежде нежели поздоровается, пристально поглядит мне в лицо, обернет меня раза три, посмотрит, всё ли хорошо, даже ноги посмотрит, потом глядит, как я делаю кникс, и тогда поцелует в лоб и отпустит. После завтрака меня водили гулять, или в дурную погоду ездили в коляске...

    — Как вы шалили, резвились? расскажите...

    — Я не шалила: мисс Дредсон шла рядом и дальше трех шагов от себя не пускала. Однажды мальчик бросил мячик, и он покатился мне в ноги, я поймала его и побежала отдать ему, мисс сказала maman, и меня три дня не пускали гулять. Впрочем, я мало помню, что было, помню только, что ездил танцмейстер и учил: chassé en avant, chassé à gauche, tenez-vous droit, pas de grimaces...1 После обеда мне позволяли в большой зале играть час в мячик, прыгать через веревочку, но тихонько, чтоб не разбить зеркал и не топать ногами. Maman не любила, когда у меня раскраснеются щеки и уши, и потому мне не велено было слишком бегать. Еще уверяли, что будто я... — она засмеялась, — язык показывала, когда рисую и пишу, и даже танцую — и оттого pas de grimaces раздавалось чаще всего.

    — Chassé en avant, chassé à gauche и pas de grimaces: да, это хороший курс воспитания: всё равно что военная выправка. Что же дальше?

    — Дальше приставили француженку, madame Clery, но... не знаю, почему-то скоро отпустили. Я помню, как папà защищал ее, но maman слышать не хотела...

    — Ну, теперь я вижу, что у вас не было детства: это кое-что объясняет мне... Учили вас чему-нибудь? — спросил он.

    — Без сомнения: histoire, géographie, calligraphie, l’orthographe, еще по-русски...

    Здесь Софья Николаевна немного остановилась.

    — Я уверен, что мы подходим к катастрофе и что герой ее — русский учитель, — сказал Райский. — Это наши jeunes premiers...2

    — Да... вы угадали! — засмеявшись, отвечала Беловодова. — Я все уроки учила одинаково, то есть всё дурно. В истории знала только двенадцатый год, потому что mon oncle prince Serge служил в то время и делал кампанию, он рассказывал часто о нем; помнила, что была Екатерина II, еще революция, от которой бежал m-r de Querney, а остальное всё... там эти войны, греческие, римские, что-то про Фридриха Великого — всё это у меня путалось. Но по-русски, у m-r Ельнина, я выучивала почти всё, что он задавал.

    — До сих пор всё идет прекрасно. Что же вы делали еще?

    — Читали. Он прекрасно читал, приносил книги... — Какие же книги?

    — Я теперь забыла...

    — Что же дальше, кузина?

    — Потом, когда мне было шестнадцать лет, мне дали особые комнаты и поселили со мной mа tante Анну Васильевну, а мисс Дредсон уехала в Англию. Я занималась музыкой, и мне оставили французского профессора и учителя по-русски, потому что тогда в свете заговорили, что надо знать по-русски почти так же хорошо, как по-французски...

    — M-r Ельнин был очень... очень... мил, хорош и... comme il faut?.. — спросил Райский.

    — Oui, il etait tout-a-fait bien3, — сказала, покраснев немного, Беловодова, — я привыкла к нему... и когда он манкировал, мне было досадно, а однажды он заболел и недели три не приходил...

    — Вы были в отчаянии? — перебил Райский, — плакали, не спали ночей и молились за него? Да? Вам было...

    — Мне было жаль его, — и я даже просила папá послать узнать о его здоровье...

    — Даже! Ну, что ж папá?

    — Сам съездил, нашел его convalescent4 и привез к нам обедать. Maman сначала было рассердилась и начала сцену с папá, но Ельнин был так приличен, скромен, что и она пригласила его на наши soirees musicales и dansantes5. Он был хорошо воспитан, играл на скрипке...

    — Что же дальше? — с нетерпением спросил Райский.

    — Когда папá привез его в первый раз после болезни, он был бледен, молчалив... глаза такие томные... Мне стало очень жаль его, и я спросила за столом, чем он был болен?.. Он взглянул на меня с благодарностью, почти нежно... Но maman после обеда отвела меня в сторону и сказала, что это ни на что не похоже — девице спрашивать о здоровье постороннего молодого человека, еще учителя, «и Бог знает, кто он такой!» — прибавила она. Мне стало стыдно, я ушла и плакала в своей комнате, потом уж никогда ни о чем его не спрашивала...

    — Дело! — иронически заметил Райский, — чуть было с Олимпа спустились одной ногой к людям — и досталось.

    — Не перебивайте меня: я забуду, — сказала она. — Ельнин продолжал читать со мной, заставлял и меня сочинять, но maman велела больше сочинять по-французски.

    — Что ж Ельнин, всё читал?

    — Да, читал и аккомпанировал мне на скрипке: он бывал странен, иногда задумается и молчит полчаса, так что вздрогнет, когда я назову его по имени, смотрит на меня очень странно... как иногда вы смотрите, или сядет так близко, что испугает меня. Но мне не было... досадно на него... Я привыкла к этим странностям; он раз положил свою руку на мою: мне было очень неловко. Но он не замечал сам, что делает, — и я не отняла руки. Даже однажды... когда он не пришел на музыку, на другой день я встретила его очень холодно...

    — Браво! а предки ничего?

    — Смейтесь, cousin: оно в самом деле смешно...

    — Я радуюсь, кузина, а не смеюсь: не правда ли, вы жили тогда, были счастливы, веселы, — не так, как после, как теперь?..

    — Да, правда: мне, как глупой девочке, было весело смотреть, как он вдруг робел, боялся взглянуть на меня, а иногда, напротив, долго глядел, — иногда даже побледнеет. Может быть, я немного кокетничала с ним, по-детски, конечно, от скуки... У нас было иногда... очень скучно! Но он был, кажется, очень добр и несчастлив: у него не было родных никого... Я принимала большое участие в нем, и мне было с ним весело, это правда. Зато как я дорого заплатила за эту глупость!..

    — Ах, скорее! — сказал Райский, — жду драмы.

    — В день моих именин у нас был прием, меня уже вывозили. Я разучивала сонату Бетховена, ту, которою он восхищался и которую вы тоже любите...

    — Так вот откуда совершенство, с которым вы играете ее... Дальше, кузина: это интересно!

    — В свете уж обо мне тогда знали, что я люблю музыку, говорили, что я буду первоклассная артистка. Прежде maman хотела взять Гензельта, но, услыхавши это, отдумала. — Мудрость предков говорит, что неприлично артисткой быть! — заметил Райский.

    — Я ждала этого вечера с нетерпением, — продолжала Софья, — потому что Ельнин не знал, что я разучиваю ее для...

    Беловодова остановилась в смущении.

    — Понимаю! — подсказал Райский.

    — Все собрались; тут пели, играли другие, а его нет; maman два раза спрашивала, что ж я, сыграю ли сонату? Я отговаривалась, как могла, наконец она приказала играть: j’avais le coeur gros6 — и села за фортепиано. Я думаю, я была бледна; но только я сыграла интродукцию, как вижу в зеркале — Ельнин стоит сзади меня... Мне потом сказали, что будто я вспыхнула: я думаю, это неправда, — стыдливо прибавила она. — Я просто рада была потому, что он понимал музыку...

    — Кузина! говорите сами, не заставляйте говорить предков.

    — Я играла, играла...

    — С одушевлением, горячо, со страстью... — подсказывал он.

    — Я думаю — да, потому что сначала все слушали молча, никто не говорил банальных похвал: «Charmant, bravo», а когда кончила — все закричали в один голос, окружили меня... Но я не обратила на это внимания, не слыхала поздравлений, я обернулась, только лишь кончила, к нему... Он протянул мне руку, и я...

    Софья остановилась в смущении.

    — Ну, вы бросились к нему...

    — Уж и бросилась! Нет, я протянула ему тоже руку, и он... пожал ее! и кажется, мы оба покраснели...

    — Только?

    — Я скоро опомнилась и стала отвечать на поздравления, на приветствия, хотела подойти к maman, но взглянула на нее, и... мне страшно стало: подошла к теткам, но обе они сказали что-то вскользь и отошли. Ельнин из угла следил за мной такими глазами, что я ушла в другую комнату. Maman, не простясь, ушла после гостей к себе. Надежда Васильевна, прощаясь, покачала головой, а у Анны Васильевны на глазах были слезы... — Помешательства бывают разные, — заметил Райский, — эти все рехнулись на приличии... Ну, что же наутро?

    — Наутро, — продолжала Софья со вздохом, — я ждала, пока позовут меня к maman, но меня долго не звали. Наконец за мной пришла mа tante, Надежда Васильевна, и сухо сказала, чтобы я шла к maman. У меня сердце сильно билось, и я сначала даже не разглядела, что было и кто был у maman в комнате. Там было темно, портьеры и сторы спущены, maman казалась утомлена; подле нее сидели тетушка, mon oncle prince Serge и папá...

    — Весь ареопаг — и портреты тут!

    — Папá стоял у камина и грелся. Я посмотрела на него и думала, что он взглянет на меня ласково: мне бы легче было. Но он старался не глядеть на меня; бедняжка боялся maman, а я видела, что ему было жалко. Он всё жевал губами: он это всегда делает в ажитации, вы знаете.

    — И что же они?

    — «Позвольте вас спросить, кто вы и что вы?» — тихо спросила maman. «Ваша дочь», — чуть-чуть внятно ответила я. «Не похоже. Как вы ведете себя?» — Я молчала: отвечать было нечего...

    — Боже мой! нечего! — произнес Райский...

    — «Что это за сцену разыграли вы вчера: комедию, драму? Чье это сочинение, ваше или учителя этого... Ельнина?» — «Maman, я не играла сцены, я нечаянно...» — едва проговорила я, так мне было тяжело. «Тем хуже, — сказала она, — il у a done du sentiment là dedans?7 Вот послушайте, — обратилась она к папа, — что говорит ваша дочь... как вам нравится это признание?..» Он, бедный, был смущен и жалок больше меня и смотрел вниз; я знала, что он один не сердится, а мне хотелось бы умереть в эту минуту со стыда... «Знаете ли, кто он такой, ваш учитель? — сказала maman. — Вот князь Serge всё узнал: он сын какого-то лекаря, бегает по урокам, сочиняет, пишет русским купцам французские письма за границу за деньги, и этим живет...» — «Какой срам!» — сказала mа tante. Я не дослушала дальше, мне сделалось дурно. Когда я опомнилась, подле меня сидели обе тетушки, а папа стоял со спиртом. Maman не было. Я не видала ее две недели. Потом, когда увиделись, я плакала, просила прощения. Maman говорила, как поразила ее эта сцена, как она чуть не занемогла, как это всё заметила кузина Нелюбова и пересказала Михиловым, как те обвинили ее в недостатке внимания, бранили, зачем принимали бог знает кого. «Вот чему ты подвергла меня!» — заключила maman. Я просила простить и забыть эту глупость и дала слово вперед держать себя прилично.

    Райский расхохотался.

    — Я думал, бог знает, какая драма! — сказал он, — а вы мне рассказываете историю шестилетней девочки! Надеюсь, кузина, когда у вас будет дочь, вы поступите иначе...

    — Как же: отдать ее за учителя? — сказала она. — Вы не думаете сами серьезно, чтоб это было возможно!

    — Почему нет, если он честен, хорошо воспитан?..

    — Никто не знает, честен ли Ельнин: напротив, mа tante и mаmаn говорили, что будто у него были дурные намерения, что он хотел вскружить мне голову... из самолюбия, потому что серьезных намерений он иметь не смел...

    — Нет! — пылко возразил Райский, — вас обманули. Не бледнеют и не краснеют, когда хотят кружить головы ваши франты, кузены, prince Pierre, comte Serge: вот у кого дурное на уме! А у Ельнина не было никаких намерений, он, как я вижу из ваших слов, любил вас искренно. А эти, — он, не оборачиваясь, указал назад на портреты, — женятся на вас par convenance8 и потом меняют на танцовщицу...

    — Cousin! — серьезно, почти с испугом, сказала она.

    — Да, кузина, вы сами знаете это...

    — Что же мне было делать? Сказать maman, что я выйду за m-r Ельнина...

    — Да, упасть в обморок не от того, от чего вы упали, а от того, что осмелились распоряжаться вашим сердцем, потом уйти из дома и сделаться его женой. «Сочиняет, пишет письма, дает уроки, получает деньги, и этим живет!» В самом деле, какой позор! А они, — он опять указал на предков, — получали, ничего не сочиняя, и проедали весь свой век чужое — какая слава!.. Что же сталось с Ельниным? — Не знаю, — равнодушно сказала она, — ему отказали от дома, и я не видала его никогда.

    — И вы — ничего?

    — Ничего...

    — Перед вами являлась лицом к лицу настоящая, живая жизнь, счастье — и вы оттолкнули его от себя! из чего, для чего?

    — Но, cousin, вы знаете, что я была замужем и жила этой жизнью...

    — С ним? — спросил он, глядя на портрет ее мужа.

    — С ним! — сказала она, глядя с кроткой лаской тоже на портрет.

    — Как вы вышли замуж?

    — Очень просто. Он тогда только что воротился из-за границы и бывал у нас, рассказывал, что делается в Париже, говорил о королеве, о принцессах, иногда обедал у нас и через княгиню сделал предложение.

    — Ну, когда согласились, и вы остались с ним в первый раз одни... что он...

    — Ничего! — сказала она с улыбкой удивления.

    — Но ведь... говорил же он вам, почему искал вашей руки, что его привлекло к вам... что не было никого прекраснее, блистательнее...

    — И «что он никогда не кончил бы, говоря обо мне, но боится быть сентиментальным...» — добавила она.

    — Потом?

    — Потом сел играть в карты, а я пошла одеваться; в этот вечер он был в нашей ложе и на другой день объявлен женихом.

    — В самом деле это очень просто! — заметил Райский. — Ну, потом, после свадьбы?..

    — Мы уехали за границу.

    — А! наконец не до света, не до родных: куда-нибудь в Италию, в Швейцарию, на Рейн, в уголок, и там сердце взяло свое...

    — Нет, нет, cousin, — мы поехали в Париж: мужу дали поручение, и он представил меня ко двору.

    — Господи! — воскликнул Райский, — этого недоставало!

    — Я была очень счастлива, — сказала Беловодова, и улыбка и взгляд говорили, что она с удовольствием глядит в прошлое. — Да, cousin, когда я в первый раз приехала на бал в Тюльери и вошла в круг, где был король, королева и принцы... — Все ахнули? — сказал Райский.

    Она кивнула головой, потом вздохнула, как будто жалея, что это прекрасное прошлое невозвратимо.

    — Мы принимали в Париже; потом уехали на воды; там муж устраивал праздники, балы: тогда писали в газетах.

    — И вы были счастливы?

    — Да, — сказала она, — счастлива: я никогда не видала недовольной мины у Paul, не слыхала...

    — Нежного, задушевного слова, не видали минуты увлечения?

    Она задумчиво и отрицательно покачала головой.

    — Не слыхала отказа в желаниях, даже в капризах... — добавила она.

    — Будто у вас были и капризы?

    — Да: в Вене он за полгода велел приготовить отель, мы приехали, мне не понравилось, и...

    — Он нанял другой: какой нежный муж!

    — Какое внимание, égard9, — говорила она, — какое уважение в каждом слове!..

    — Еще бы: ведь вы Пахотина; шутка ли?

    — Да, я была счастлива, — решительно сказала она, — и уже так счастлива не буду!

    — И слава Богу: аминь! — заключил он. — Канарейка тоже счастлива в клетке, и даже поет; но она счастлива канареечным, а не человеческим счастьем... Нет, кузина, над вами совершено систематически утонченное умерщвление свободы духа, свободы ума, свободы сердца! Вы — прекрасная пленница в светском серале и прозябаете в своем неведении.

    — И не хочу менять этого неведения на ваше опасное ведение...

    — Да, — перебил он, — и засидевшаяся канарейка, когда отворят клетку, не летит, а боязливо прячется в гнездо. Вы — тоже. Воскресните, кузина, от сна, бросьте ваших Catherine, m-me Basil, эти выезды — и узнайте другую жизнь. Когда запросит сердце свободы, не справляйтесь, что скажет кузина...

    — А что скажет cousin — да?

    — Да, тогда вспомните кузена Райского и смело подите в жизнь страстей, в незнакомую вам сторону... — Но зачем же непременно страсти, — возражала сна, — разве в них счастье?..

    — Зачем гроза в природе?.. Страсть — гроза жизни... О, если б испытать эту сильную грозу! — с увлечением сказал он и задумался.

    — Вот видите, cousin: всё прочее, кроме вас, велит бежать страстей, а вы меня хотите толкнуть, чтобы потом всю жизнь раскаиваться...

    — Нет, не к раскаянию поведет вас страсть: она очистит воздух, прогонит миазмы, предрассудки и даст вам дохнуть настоящей жизнью... Вы не упадете, вы слишком чисты, светлы; порочны вы быть не можете. Страсть не исказит вас, а только поднимет высоко. Вы черпнете познания добра и зла, упьетесь счастьем и потом задумаетесь на всю жизнь, — не этой красивой, но сонной задумчивостью. В вашем покое будет биться пульс, будет жить сознание счастья; вы будете прекраснее во сто раз, будете нежны, грустны, перед вами откроется глубина собственного сердца, и тогда весь мир упадет перед вами на колени, как падаю я...

    Он в самом деле опускался на колени, но она сделала движение ужаса, и он остановился.

    — И когда я вас встречу потом, может быть измученную горем, — но богатую и счастьем, и опытом, вы скажете, что вы не даром жили, и не будете отговариваться неведением жизни. Вот тогда выглянете и туда, на улицу, захотите узнать, что делают ваши мужики, захотите кормить, учить, лечить их...

    Она слушала задумчиво. Сомнения, тени, воспоминания проходили по лицу.

    — Не все мужчины — Беловодовы, — продолжал он, — не побоится друг ваш дать волю сердцу и языку, а услыхавши раз голос сердца, пожив в тишине, наедине — где-нибудь в чухонской деревне, вы ужаснетесь вашего света. Париж и Вена побледнеют перед той деревней. Прочь prince Pierre, comte Serge, тетушки, эти портьеры, драпри, с глаз долой портреты: всё это мешает только счастью. Вы возненавидите и Пашу с Дашей, и швейцара, все выезды — всё вам опротивеет тогда. Положение ваше будет душить вас, вам покажется здесь тесно, скучно без того, кого полюбите, кто научит вас жить. Когда он придет, вы будете неловки, вздрогнете от его голоса, покраснеете, побледнеете, а когда уйдет, сердце у вас вскрикнет и помчится за ним, будет ждать томительно завтра, послезавтра... Вы не будете обедать, не уснете и просидите ночь вот тут в кресле, без сна, без покоя. Но если увидите его завтра, даже почуете надежду увидеть, вы будете свежее этого цветка, и будете счастливы, и он счастлив этим блестящим взглядом — не только он, но и чужой, кто вас увидит в этих лучах красоты...

    — Что это, видно папá не будет? — сказала она, оглядываясь вокруг себя. — Это невозможно, что вы говорите! — тихо прибавила потом.

    — Почему? — спросил он, впиваясь в нее глазами.

    У него воображение было раздражено: он невольно ставил на месте героя себя; он глядел на нее то смело, то стоял мысленно на коленях и млел, лицо тоже млело. Она взглянула на него раза два и потом боялась или не хотела глядеть.

    — Почему невозможно? — повторил он.

    — Ведь я — канарейка!

    — О, тогда эта портьера упадет, и вы выпорхнете из клетки; тогда вы возненавидите и теток, и этих полинявших господ, а на этот портрет (он указал на портрет мужа) взглянете с враждой.

    — Ах, cousin!.. — с упреком остановила она.

    — Да, кузина, вы будете считать потерянною всякую минуту, прожитую, как вы жили и как живете теперь... Пропадет этот величавый, стройный вид, будете задумываться, забудете одеться в это несгибающееся платье... с досадой бросите массивный браслет, и крестик на груди не будет лежать так правильно и покойно. Потом, когда преодолеете предков, тетушек, перейдете Рубикон — тогда начнется жизнь... мимо вас будут мелькать дни, часы, ночи...

    Он сел близко подле нее: она не замечала, погруженная в задумчивость.

    — Вы не будете замечать их, — шептал он, — вы будете только наслаждаться, не оторвете вашей мечты от него, не сладите с сердцем, вам всё будет чудиться, чего с вами никогда не было.

    Он взял ее за руку, она вздрогнула.

    — Одна, дома, вы вдруг заплачете от счастья: около вас будет кто-то невидимо ходить, смотреть на вас... И если в эту минуту явится он, вы закричите от радости, вскочите и... и... броситесь к нему...

    Оба они вдруг встали. — И отдадите всё... всё... — шептал он, держа ее за руку.

    — Assez, cousin, assez!10 — говорила она в волнении, с нетерпением, почти с досадой отнимая руку.

    — И будете еще жалеть, — всё шептал он, — что нечего больше отдать, что нет жертвы! Тогда пойдете и на улицу, в темную ночь, одни... если...

    — Mon Dieu, mon Dieu! — говорила она, глядя на дверь, — что вы говорите?.. вы знаете сами, что это невозможно!

    — Всё возможно, — шептал он, — вы станете на колени, страстно прильнете губами к его руке и будете плакать от наслаждения...

    Она села на кресло, откинула голову и вздохнула тяжело.

    — Je vous demande une grace, cousin11, — сказала она.

    — Требуйте, приказывайте! — говорил он восторженно.

    — Laissez-moi!12

    Он пошел к двери и оглянулся. Она сидит неподвижно: на лице только нетерпение, чтоб он ушел. Едва он вышел, она налила из графина в стакан воды, медленно выпила его и потом велела отложить карету. Она села в кресло и задумалась, не шевелясь.

    Через несколько минут послышались шаги, портьера распахнулась. Софья вздрогнула, мельком взглянула в зеркало и встала. Вошел ее отец, с ним какой-то гость, мужчина средних лет, высокий, брюнет, с задумчивым лицом. Физиономия не русская. Отец представил его Софье.

    — Граф Милари, mа chere amie, — сказал он, — grand musicien et le plus aimable garcon du monde.13 Две недели здесь: ты видела его на бале у княгини? Извини, душа моя, я был у графа: он не пустил в театр.

    — Я велела отложить карету, папá; мне тоже не хочется, — отвечала она.

    Софья попросила гостя сесть. Они стали говорить о музыке, а Николай Васильевич, пожевав губами, ушел в гостиную .

    Сноски:

    1 шаг вперед, шаг налево, держитесь прямей, не кривляйтесь... (фр.).

    2 сердцееды (фр.).

    3 Да, он был вполне благовоспитан (фр.).

    4 выздоравливающим (фр.).

    5 музыкальные и танцевальные вечера (фр.).

    6 у меня было тяжело на сердце (фр.).

    7 значит, тут замешано чувство? (фр.).

    8 из приличия (фр.).

    9 предупредительность (фр.).

    10 Довольно, кузен, довольно! (фр.).

    11 Я прошу вас об одной любезности, кузен (фр.).

    12 Оставьте меня! (фр.).

    13 моя милая... превосходный музыкант и любезнейший молодой человек (фр.).

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015