• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обрыв - Гончаров И.А.

    Роман в пяти частях

    (1869)

    Навигация по роману "Обрыв":

    Часть первая:
    Часть вторая:
    Часть третья:
    Часть четвертая:
    Часть пятая:
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)

    VIII

    На этот раз он постучался к ней в дверь.

    — Кто там? — спросила она.

    — Это я, — говорил он, робко просовывая голову в дверь, — можно войти?

    Она сидела у окна с книгой, но книга, по-видимому, мало занимала ее: она была рассеяна или задумчива. Вместо ответа, она подвинула Райскому стул.

    — Сегодня не так жарко, хорошо! — сказал он.

    — Да, я ходила на Волгу: там даже свежо, — заметила она. — Видно, погода хочет измениться.

    И замолчали.

    — Что это так трезвонили сегодня у Спаса? — спросил он, — праздник, что ли, завтра?

    — Не знаю, а что?

    — Так, звон не дал мне спать, и мухи тоже. Какая их пропасть у бабушки в доме: отчего это?

    — Я думаю оттого, что варенье варят.

    — Да, в самом деле! То-то я всё замечаю, что Пашутка поминутно бегает куда-то и облизывается... Да и у всех в девичьей, и у Марфиньки тоже, рты черные... Ты не любишь варенья, Вера?

    Она покачала головой.

    — Вчера Егор отнес ваш чемодан на чердак, я видела... — сказала она, помолчав.

    — Да, а что?

    — Так...

    — Ты хочешь спросить, еду ли я и скоро ли?..

    — Нет, я так только...

    — Не запирайся, Вера! что ж, это естественно! На этот вопрос я скажу тебе, что это от тебя зависит.

    — Опять от меня?

    — Да, от тебя: и ты это знаешь.

    Она глядела равнодушно в окно.

    — Вы мне приписываете много значения, — сказала она. — Ну а если это так, что бы ты сделала?

    — Для меня собственно — я бы ничего не сделала, а если б это нужно было для вас, я бы сделала так, как вам счастливее, удобнее, покойнее, веселее...

    — Постой, ты смешиваешь понятия; надо разделить по родам и категориям: «удобнее и покойнее» — с одной стороны, и «веселее и счастливее» — с другой. Теперь и решай!

    — Вам надо решать, что вам больше нравится.

    — Я заметил, что ты уклончива, никогда сразу не выскажешь мысли или желания, а сначала обойдешь кругом. Я не волен в выборе, Вера: ты реши за меня, и что ты дашь, то и возьму. Обо мне забудь, говори только за себя и для себя.

    — Вы не послушаетесь, поэтому нечего и говорить!

    — Почему ты так думаешь?

    — В который раз Егорка таскает чемодан с чердака вниз и обратно? — спросила она вместо ответа.

    — Ну так ты решительно хочешь, чтоб я уехал?

    Она молчала.

    — Скажи — да, и я завтра уеду.

    Она посмотрела на него, потом отвернулась к окну.

    — Я не верю вам, — сказала она.

    — Попробуй, скажи — и, может быть, уверуешь.

    — Ну, если так, уезжайте! — вдруг выговорила она.

    — Изволь, — подавляя вздох, проговорил он. — Мне тяжело, почти невозможно уехать, но так как тебе тяжело, что я здесь... («может быть, она скажет: “нет, не тяжело”», думал он и медлил)… то...

    — То и уезжайте! — повторила она, встав с места и подойдя к окну.

    — Уеду, не гони, — с принужденной улыбкой сказал он, — но ты можешь облегчить мне тяжесть и даже ускорить этот отъезд...

    — Как?

    — Это от тебя зависит, повторяю опять.

    — Говорите, что надо делать: «жертвы» приносить? Я даже готова сама принести ваш чемодан с чердака.

    Он не отвечал на ее насмешку.

    — Что же?

    — Скажи, во-первых, любишь ли ты кого-нибудь?..

    Она живо обернулась к нему и с изумлением взглянула на него. — И от кого, во-вторых, было письмо на синей бумаге: оно не от попадьи! — поспешил он договорить.

    — Зачем это вам нужно знать для вашего отъезда? — спросила она, делая большие глаза.

    — Я объясню тебе, Вера: но чтоб понять мое объяснение, не надо так удивляться, а терпеливо выслушать и потом призвать весь твой ум...

    — Это что-нибудь очень умное, мудреное?

    — Нужна доброта, участие, дружба, которою было ты так польстила мне и которую опять за что-то отняла...

    — Я плачу дружбой за дружбу, брат, — сказала она мягче.

    — А разве у меня нет дружбы к тебе?

    Она отрицательно покачала головой.

    — Что же такое во мне: ты видишь, что я тебе не чужой, не по одному родству...

    — Это не дружба...

    — Ну так любовь?

    — Мне ее не надо: я не разделяю ее...

    — Знаю — и вот я и хочу объяснить, как ты одна можешь сделать, чтоб ее не было и во мне!

    — Кажется, я всё для этого сделала...

    — Наоборот: ты не могла сделать лучше, если б хотела любви от меня. Ты гордо оттолкнула меня и этим раздражила самолюбие, потом окружила себя тайнами и раздражила любопытство. Красота твоя, ум, характер сделали остальное — и вот перед тобой влюбленный в тебя до безумия! Я бы с наслаждением бросился в пучину страсти и отдался бы потоку: я искал этого, мечтал о страсти и заплатил бы за нее остальною жизнью, но ты не хотела, не хочешь... да?

    Он сбоку заглядывал ей в лицо.

    — Не хочу, — сказала она покойно и решительно.

    — Ну, я боролся что было сил во мне, — ты сама видела — хватался за всякое средство, чтоб переработать эту любовь в дружбу, но лишь пуще уверовал в невозможность дружбы к молодой, прекрасной женщине — и теперь только вижу два выхода из этого положения...

    Он остановился на минуту.

    — Один ты заперла мне: это взаимность, — продолжал он. — Страсть разрешается путем уступок, счастья, и обращается там, смотря по обстоятельствам, во что хочешь: в дружбу, пожалуй, в глубокую, святую, неизменную любовь — я ей не верю, — но во что бы ни было, во всяком случае, в удовлетворение, в покой... Ты отнимаешь у меня всякую надежду... на это счастье... да?

    Он опять подвинулся к ее лицу, глядя ей пытливо в глаза. Она утвердительно кивнула головой.

    — Да, всякую, — повторила она.

    — Ну... — сказал он, — чтоб вынуть боль безнадежности или убить совсем надежду, надо...

    — Что?

    — Сделать то, что я сказал сейчас, то есть признаться, что ты любишь, и сказать, от кого письмо на синей бумаге! это — второй выход...

    — А если я не сделаю ни того ни другого? — спросила она гордо, обернувшись к нему от окна.

    — Пуще всего — без гордости, без пренебрежения! — с живостью прибавил он, — это всё противоречия, которые только раздражают страсть, а я пришел к тебе с надеждой, что если ты не можешь разделить моей сумасшедшей мечты, так по крайней мере не откажешь мне в простом дружеском участии, даже поможешь мне. Но я с ужасом замечаю, что ты зла, Вера...

    — А вы эгоист, Борис Павлович! У вас вдруг родилась какая-то фантазия — и я должна делить ее, лечить, облегчать: да что мне за дело до вас, как вам до меня? Я требую у вас одного — покоя: я имею на него право, я свободна как ветер, никому не принадлежу, никого не боюсь...

    — И я был свободен и горд еще недели две назад, — а вот теперь и не горд, и не свободен, и боюсь — тебя!

    Она с пренебрежением взглянула на него и слегка пожала плечами.

    — Погоди казнить меня этими взглядами: не случилось бы с тобой того же! — говорил он почти про себя.

    — Я не боюсь, не случится!

    — И дети тоже не боятся, и на угрозы няньки «волком» храбро лепечут: «А я его убью!» И ты, как дитя, храбра и, как дитя же, будешь беспомощна, когда придет твой час...

    — Никого не боюсь, — повторила она, — и этого вашего волка — страсти, тоже! Не стращайте напрасно: вы напустили на себя, и мне даже вас не жаль!

    — Ты злая! А если б я сделался болен горячкой? Бабушка и Марфинька пришли бы ко мне, ходили бы за мной, старались бы облегчить. Ужели бы ты осталась равнодушной и не заглянула бы ко мне, не спросила бы...

    — Это другое дело: больной...

    — А я разве здоров? разве я не болен, и болен еще тобой!..

    — Виновата ли я в этом?

    — Ты тоже бы не виновата была, если б меня прохватил холодный ветер на Волге и я бы слег в горячке!

    — Там есть средства, лекарства...

    — И тут есть, я тебе указываю одно верное. Я не шучу: только безнадежность может задушить зародыш страсти...

    — Разве я не отнимаю у вас всякую надежду? Я вас никогда не буду любить, я вам сказала!

    — Может быть, но дело в том, что я не верю тебе: или если и поверю, так на один день, а там опять родятся надежды. Страсть умрет, когда самый предмет ее умрет, то есть перестанет раздражать...

    — Не могу же я принести вам этой «жертвы», брат: умереть!

    — И не надо! Ты скажи, любишь ли ты и от кого письмо: это будет всё равно, что ты умерла для меня.

    Он говорил горячо и серьезно. Она задумалась и боролась, по-видимому, с собой, оборачиваясь к окну и обратно от окна к нему.

    — Хорошо... — сказала она, понижая голос, и медлила. — Я... люблю... другого...

    — Кого? — вдруг вскрикнул он, вскочив со стула.

    — Что же вы испугались? Вы сами этого хотели: успокойтесь и уезжайте: теперь вы знаете.

    — Кого? — повторил он, не слушая ее.

    — Что за дело до имени!

    — Имя, имя? Кто писал письмо? — говорил он с дрожью в голосе.

    — Никто! Я выдумала, я никого не люблю, письмо от попадьи! — равнодушно сказала она, глядя на него, как он в волнении глядел на нее воспаленными глазами, и ее глаза мало-помалу теряли свой темный бархатный отлив, светлели, и, наконец, стали прозрачны. Из них пропала мысль, всё, что в ней происходило, и прочесть в них было нечего.

    — Говори, ради Бога, не оставляй меня на этом обрыве: правду, одну правду — и я выкарабкаюсь, малейшая ложь — и я упаду! — Послушайте, брат: не играете ли вы со мной в какую-то тонкую игру?..

    — Ей-богу, не знаю: если это игра, так она похожа на ту, когда человек ставит последний грош на карту, а другой рукой щупает пистолет в кармане. Дай руку, тронь сердце, пульс и скажи, как называется эта игра? Хочешь прекратить пытку: скажи всю правду — и страсти нет, я покоен, буду сам смеяться с тобой и уезжаю завтра же. Я шел, чтоб сказать тебе это...

    — Вы не только эгоист, но вы и деспот, брат: я лишь открыла рот, сказала, что люблю — чтоб испытать вас, а вы — посмотрите, что с вами сделалось: грозно сдвинули брови и приступили к допросу. Вы, развитой ум, homme blasé, grand cœur,1 рыцарь свободы — стыдитесь! Нет, я вижу, вы не годитесь и в друзья! Ну, если я люблю, — решительно прибавила она, понижая голос и закрывая окно, — тогда что?

    — Ничего! — сказал он покойным голосом.

    Она глядела на него с удивлением: в самом деле — ничего.

    — Ты видишь действие доверия, — продолжал он, — я покоен, во мне всё молчит, надежды все, как мухи, умирают...

    — Ну, положим, я... люблю, — понизив еще голос, начала она.

    — Возьми свое «положим» назад: под ним кроется сомнение, а под сомнением опять надежда.

    — Ну, хорошо, я люблю...

    — Кого? — сильным шепотом спросил он.

    — Опять имя!

    — Да, нужно имя — и тогда только я успокоюсь и уеду. Иначе я не поверю, до тех пор не поверю, пока будет тайна...

    — Марфинька всё пересказала мне, как вы проповедывали ей свободу любви, советовали не слушаться бабушки, а теперь сами хуже бабушки! Требуете чужих тайн...

    — Я ничего не требую, Вера, я прошу только дать мне уехать спокойно: вот всё! Будь проклят, кто стеснит твою свободу...

    — Сами себя проклинаете: зачем вам имя? Если б бабушка стала беспокоиться об этом, это понятно: она боялась бы, чтоб я не полюбила какого-нибудь «недостойного», по ее мнению, человека. А вы — проповедник!..

    — Разве я запретил бы тебе любить кого-нибудь? если б ты выбрала хоть... Нила Андреича — мне всё равно! Мне нужно имя, чтоб только убедиться в истине и охладеть. Я знаю, мне сейчас сделается скучно, и я уеду...

    Она глубоко задумалась.

    — Разве страсть оправдывает всякий выбор?.. — тихо сказала она.

    — Всякий, Вера. И тебе повторю то же, что сказал Марфиньке: люби, не спрашиваясь никого, достоин ли он, нет ли — смело иди...

    — А недавно еще в саду вы остерегали меня от гибели!..

    — От воров и от собак — а не от страсти!

    — И я могу любить кого хочу? — будто шутя говорила она, — и не спрашиваясь...

    — Ни бабушки, ни общественного мнения...

    — Ни вас?..

    — Меня меньше всего: я готов способствовать, раздувать твою страсть... Видишь, ты ждала моего великодушия: вот оно! Выбери меня своим поверенным — и я толкну тебя сам в этот огонь...

    Она украдкой взглянула на него.

    — Имя, Вера, того счастливца?..

    — Хорошо, хорошо — после когда-нибудь, когда...

    — Когда уеду? Ах, если б мне страсть! — сказал он, глядя жаркими глазами на Веру и взяв ее за руки. У него опять зашумело в голове, как у пьяного. — Послушай, Вера, есть еще выход из моего положения, — заговорил он горячо, — я боялся намекнуть на него — ты так строга: дай мне страсть! ты можешь это сделать. Забудь свою любовь... если она еще новая, недавняя любовь — и... Нет, нет, не качай головой — это вздор, знаю. Ну, просто, не гони меня, дай мне иногда быть с тобой, слышать тебя, наслаждаться и мучиться, лишь бы не спать, а жить: я точно деревянный теперь! Везде сон, тупая тоска, цели нет, искусство не дается мне, я ничего для него не делаю. Всякое так называемое «серьезное дело» мне кажется до крайности пошло и мелко. Я бы хотел разыграть остальную жизнь во что-нибудь, в какой-нибудь необыкновенный громадный труд, но я на это не способен, — не приготовлен: нет у нас дела! Или чтоб она разлетелась фейерверком, страстью! В тебе всё есть, чтоб зажечь бурю, ты уж зажгла ее: еще одна искра, признак кокетства, обман и... я начну жить...

    — А я что же буду делать, — сказала она, — любоваться на эту горячку, не разделяя ее? Вы бредите, Борис Павлович!

    — Что тебе за дело, Вера? Не отвечай мне, но и не отталкивай, оставь меня. Я чувствую, что не только при взгляде твоем, но лишь — кто-нибудь случайно назовет тебя — меня бросает в жар и холод...

    — Чем же это кончится? — не без любопытства спросила она.

    — Не знаю. Может быть, с ума сойду, брошусь в Волгу или умру... Нет, я живуч — ничего не будет, но пройдет полгода, может быть, год — и я буду жить... Дай, Вера, дай мне страсть... дай это счастье!..

    У него даже губы и язык пересохли.

    — Странная просьба, брат, дать горячку! Я не верю страсти — что такое страсть? Счастье, говорят, в глубокой, сильной любви...

    — Ложь, ложь! — перебил он.

    — Любовь — ложь?

    — Да, эта «святая, глубокая, возвышенная любовь» — ложь! Это сочиненный, придуманный призрак, который возникает на могиле страсти. Это люди придумали, как придумали казенную палату, питейные конторы, моды, карточную игру, балы! Возвышенная любовь — это мундир, в который хотят нарядить страсть, но она беспрестанно лезет вон и рвет его. Природа вложила только страсть в живые организмы, другого она ничего не дает. Любовь — одна, нет двух любвей! Возьми самое вялое создание, студень какую-нибудь, вон купчиху из слободы, вон самого благонамеренного и приличного чиновника, председателя, — кого хочешь: все непременно чувствовали, кто раз, кто больше — смотря по темпераменту, кто тонко, кто грубо, животно — смотря по воспитанию, но все испытали раздражение страсти в жизни, судорогу, ее муки и боли, это самозабвение, эту другую жизнь среди жизни, эту хмельную игру сил... это блаженство!..

    Он остановился.

    — Ну? — с нетерпением сделала она. — Ну, — продолжал он бурно, едва успевая говорить, — на остывший след этой огненной полосы, этой молнии жизни, ложится потом покой, улыбка отдыха от сладкой бури, благодарное воспоминание к прошлому, тишина! И эту-то тишину, этот след люди и назвали — святой, возвышенной любовью, когда страсть сгорела и потухла... Видишь ли, Вера, как прекрасна страсть, что даже один след ее кладет яркую печать на всю жизнь, и люди не решаются сознаться в правде — то есть, что любви уже нет, что они были в чаду, не заметили, прозевали ее, упиваясь, и что потом вся жизнь их окрашена в те великолепные цвета, которыми горела страсть!.. Это окраска — и есть и любовь, и дружба, и та крепкая связь, которая держит людей вместе иногда всю жизнь... Нет, ничто в жизни не дает такого блаженства, никакая слава, никакое щекотанье самолюбия, никакие богатства Шехерезады, ни даже творческая сила, ничто... одна страсть! Хотела ли бы ты испытать такую страсть, Вера?

    Она задумчиво слушала.

    — Да, если она такова, как вы ее описываете, если столько счастья в ней...

    Она вздрогнула и быстро отворила окно.

    — Страсть — это постоянный хмель, без грубой тяжести опьянения, — продолжал он, — это вечные цветы под ногами. Перед тобой — идол, которому хочется молиться, умирать за него. Тебе на голову валятся каменья, а ты в страсти думаешь, что летят розы на тебя, скрежет зубов будешь принимать за музыку, удары от дорогой руки покажутся нежнее ласк матери. Заботы, дрязги жизни, всё исчезает — одно бесконечное торжество наполняет тебя — одно счастье глядеть вот так... на тебя... (он подошел к ней) — взять за руку (он взял за руку) и чувствовать огонь и силу, трепет в организме...

    Она опять вздрогнула, и он тоже.

    — Вера, мне не далеко до этого состояния; еще один ласковый взгляд, пожатие руки — и я живу, блаженствую... Скажи, что мне делать?

    Она молчала.

    — Вера!

    Она медленно опомнилась от задумчивости, с которою слушала его, обернулась к нему, ласково, почти нежно взяла его за руку и грудным шепотом, с мольбой сказала:

    — Уезжайте отсюда! Он встал как раненый.

    — Ты злая, Вера. Хорошо — так скажи имя?

    — Имя? Какое? — с удивлением, совсем очнувшись, повторила она.

    — И от кого письмо на синей бумаге? — прибавил он.

    Она оглядела его насмешливо с ног до головы.

    — Я никого не люблю, — сказала она громко, — я выдумала, так, от скуки...

    — А письмо?

    — От попадьи! — проговорила она с иронией.

    — И больше ничего не скажешь?

    — Скажу всё то же.

    — Что?

    — Уезжайте!

    — Так не уеду же! — холодно сказал он.

    Она продолжительно поглядела на него.

    — Ваша воля: вы у себя! — отвечала она и с покорной иронией склонила голову. — А теперь, извините меня, мне хочется пораньше встать! — ласково, почти с улыбкой, прибавила она.

    «Гонит!» — с горечью подумал он и не знал, что сказать, как вдруг кто-то взялся за ручку замка снаружи .

    Сноски:

    1 человек многоопытный, великодушный (фр.).

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015