• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обрыв - Гончаров И.А.

    Роман в пяти частях

    (1869)

    Навигация по роману "Обрыв":

    Часть первая:
    Часть вторая:
    Часть третья:
    Часть четвертая:
    Часть пятая:
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)

    II

    В воскресенье он застал много народу в парадной гостиной Татьяны Марковны. Всё сияло там. Чехлы с мебели, обитой малиновым штофом, были сняты; фамильным портретам Яков протер мокрой тряпкой глаза — и они смотрели острее, нежели в будни. Полы натерли воском.

    Яков был в черном фраке и белом галстухе, а Егорка, Петрушка и новый, только что из деревни взятый в лакеи Степка, не умевший стоять прямо на ногах, одеты были в старые, не по росту каждому, ливрейные фраки, от которых несло затхлостью кладовой. Ровно в полдень в зале и гостиной накурили шипучим куревом, с запахом какого-то сладкого соуса.

    Сама Бережкова, в шелковом платье, в чепце на затылке и в шали, сидела на диване. Около нее, полукружием в креслах, по порядку сидели гости.

    На первом месте Нил Андреевич Тычков, во фраке, со звездой, важный старик, с сросшимися бровями, с большим расплывшимся лицом, с подбородком, глубоко уходившим в галстух, с величавой благосклонностью в речи, с чувством достоинства в каждом движении.

    Потом неизменно скромный и вежливый Тит Никоныч, тоже во фраке, со взглядом обожания к бабушке, с улыбкой ко всем; священник, в шелковой рясе и с вышитым широким поясом, советники палаты, гарнизонный полковник, толстый, коротенький, с налившимся кровью лицом и глазами, так что, глядя на него, делалось «за человека страшно»; две-три барыни из города, несколько шепчущихся в углу молодых чиновников и несколько неподросших девиц, знакомых Марфиньки, робко смотрящих, крепко жмущих друг у друга красные, вспотевшие от робости руки и беспрестанно краснеющих. Наконец, какой-то ближайший к городу помещик, с тремя сыновьями-подростками, приехавший с визитами в город. Эти сыновья — гордость и счастье отца — напоминали собой негодовалых собак крупной породы, у которых уж лапы и голова выросли, а тело еще не сложилось, уши болтаются на лбу и хвостишко не дорос до полу. Скачут они везде без толку и сами не сладят с длинными, не по росту, безобразными лапами; не узнают своих от чужих, лают на родного отца и готовы сжевать брошенную мочалку или ухо родного брата, если попадется в зубы.

    Отец всем вместе и каждому порознь из гостей рекомендовал этих четырнадцатилетних чад, млея от будущих своих надежд, рассказывал подробности о их рождении и воспитании, какие у кого способности, про остроту, проказы и просил проэкзаменовать их, поговорить с ними по-французски.

    Их, как малолетних, усадили было в укромный уголок, и они, с юными и глупыми физиономиями, смотрели полуразиня рот на всех, как молодые желтоносые воронята, которые, сидя в гнезде, беспрестанно раскрывают рты в ожидании корма.

    Ноги не умещались под стулом, а хватали на середину комнаты, путались между собой и мешали ходить. Им велено быть скромными, говорить тихо, а из утробы четырнадцатилетнего птенца вместо шепота раздавался громовый бас; велел отец сидеть чинно, держать ручки на брюшке, а на этих еще тоненьких «ручках» уж отросли громадные, угловатые кулаки.

    Не знали, бедные, куда деться, как сжаться, краснели, пыхтели и потели, пока Татьяна Марковна, частию из жалости, частию оттого, что от них в комнате было и тесно, и душно, и «пахло севрюгой», как тихонько выразилась она Марфиньке, не выпустила их в сад, где они, почувствовав себя на свободе, начали бегать и скакать, только прутья от кустов полетели в стороны, в ожидании, пока позовут завтракать.

    Райский вошел в гостиную после всех, когда уже скушали пирог и приступили к какому-то соусу. Он почувствовал себя в том положении, в каком чувствует себя приезжий актер, первый раз являясь на провинциальную сцену, предшествуемый толками и слухами. Всё вдруг смолкло и перестало жевать, и всё устремило внимание на него. — Внук мой, от племянницы моей, покойной Сонички! — сказала Татьяна Марковна, рекомендуя его, хотя все очень хорошо знали, кто он такой.

    Кое-кто привстал и поклонился, Нил Андреич благосклонно смотрел, ожидая, что он подойдет к нему, барыни жеманно начали передергиваться и мельком взглядывать в зеркало.

    Молодые чиновники в углу, завтракавшие стоя, с тарелками в руках, переступили с ноги на ногу; девицы неистово покраснели и стиснули друг другу, как в большой опасности, руки; четырнадцатилетние птенцы, присмиревшие в ожидании корма, вдруг вытянули от стены до окон и быстро с шумом повезли назад свои скороспелые ноги и выронили из рук картузы.

    Райский сделал всем полупоклон и сел подле бабушки, прямо на диван. Общее движение.

    — Эк, плюхнул куда! — шепнул один молодой чиновник другому, — а его превосходительство глядит на него...

    — Вот Нил Андреич, — сказала бабушка, — давно желал тебя видеть... он — его превосходительство — не забудь, — шепнула она.

    — Кто эта барынька: какие славные зубы и пышная грудь? — тихо спросил Райский бабушку.

    — Стыд, стыд, Борис Павлыч: горю! — шептала она. — Вот, Нил Андреич, — сказала она. — Борюшка давно желал представиться вам...

    Райский открыл было рот, чтоб возразить, но Татьяна Марковна наступила ему на ногу.

    — Что же не удостоили посетить старика: я добрым людям рад! — произнес добродушно Нил Андреич. — Да ведь с нами скучно, не любят нас нынешние: так ли? Вы ведь из новых? Скажите-ка правду.

    — Я не разделяю людей ни на новых, ни на старых, — сказал Райский, принимаясь за пирог.

    — А ты погоди есть, поговори с ним, — шептала бабушка, — успеешь!

    — Я буду и есть, и говорить, — отвечал вслух Райский.

    Бабушка сконфузилась и сердито отвернула плечо.

    — Не мешайте ему, матушка, — сказал Нил Андреич, — на здоровье, народ молодой! Так как же вы понимаете и принимаете людей, батюшка? — обратился он к Райскому, — это любопытно! — А смотря по тому, какое они впечатление на меня делают, так и принимаю!

    — Похвально! Люблю за правду! Ну, как вы, например, меня понимаете?

    — Я вас боюсь.

    Нил Андреич с удовольствием засмеялся.

    — Чего же, скажите? Я позволяю говорить откровенно! — сказал он.

    — Чего боюсь? вот видите...

    — «Ваше превосходительство», — подсказала бабушка, но Райский не слушал.

    — Вы, говорят, журите всех: кому-то голову намылили, что у обедни не был, бабушка сказывала...

    Татьяна Марковна так и не вспомнилась. Она даже сняла чепец и положила подле себя: ей вдруг стало жарко.

    — Что ты, что ты, Борис Павлыч, — на меня!.. — останавливала она.

    — Не мешайте, не мешайте, матушка! Слава Богу, что вы сказали про меня: я люблю, когда обо мне правду говорят! — вмешался Нил Андреич.

    Но бабушка была уж сама не своя: она не рада была, что затеяла позвать гостей.

    — Точно, журю: помнишь? — сказал он, обратясь к дверям, где толпились чиновники.

    — Точно так, ваше превосходительство! — проворно отвечал один, выставив ногу вперед и заложив руки назад, — меня однажды...

    — А за что?

    — Был одет пестро...

    — Да, в воскресенье пожаловал ко мне от обедни: за это спасибо — да уж одолжил! Вместо фрака какой-то сюртучок на отлете...

    — Не этакий ли, что на мне? — спросил Райский.

    — Да, почти: панталоны клетчатые, жилет полосатый — шут шутом!

    — А тебя журил?— обратился он к другому.

    — Был грех, ваше превосходительство, — говорил тот, скромно склоняя и гладя рукой голову.

    — А за что?

    — За папеньку тогда...

    — Да, вздумал отца корить: у старика слабость — пьет. А он его усовещивать, отца-то! Деньги у него отобрал! Вот и пожурил: и что ж, спросите их: благодарны мне же!

    Чиновники, при этой похвале, от удовольствия переступили с ноги на ногу и облизали языком губы.

    — Я спрашиваю вас: к добру или к худу? А послушаешь: «Всё старое нехорошо, и сами старики глупы, пора их долой!» — продолжал Тычков, — дай волю — они бы и того... готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место, — вот ведь к чему всё клонится! Как это по-французски есть и поговорка такая, Наталья Ивановна? — обратился он к одной барыне.

    — Ote-toi de là pour que je m’y mette...1 — сказала она.

    — Ну да, вот чего им хочется, этим умникам в кургузых одеяниях! А как эти одеяния называются по-французски, Наталья Ивановна? — спросил он, обратясь опять к барыне и поглядывая на жакетку Райского.

    — Я не знаю! — сказала она с притворной скромностью.

    — Ой, знаешь, матушка! — лукаво заметил Нил Андреич, погрозя пальцем, — только при всех стыдишься сказать. За это хвалю!

    — Так изволите видеть: лишь замечу в молодом человеке этакую прыть, — продолжал он, обращаясь к Райскому, — дескать, «я сам умен, никого и знать не хочу» — и пожурю, и пожурю, не прогневайтесь!

    — Точно что не к добру это всё новое ведет, — сказал помещик, — вот хоть бы венгерцы и поляки бунтуют: отчего это? Всё вот от этих новых правил!

    — Вы думаете? — спросил Райский.

    — Да-с, я так полагаю: желал бы знать ваше мнение... — сказал помещик, подсаживаясь поближе к Райскому, — мы век свой в деревне, ничего не знаем, поэтому и лестно послушать просвещенного человека...

    Райский с иронией поклонился слегка.

    — А то прочитаешь в газетах, например, вот хоть бы вчера читал я, что шведский король поселил город Христианию, и не знаешь, что этому за причина?

    — А вам это интересно знать?

    — Зачем же пишут об этом, если королю не было особой причины посетить Христианию?..

    — Не было ли там большого пожара: этого не пишут? — спросил Райский. Помещик, Иван Петрович, сделал большие глаза.

    — Нет, о пожаре не пишут, а сказано только, что «его величество посетил народное собрание».

    Тит Никоныч и советник палаты переглянулись и усмехнулись. После этого замолчали.

    — Еще я хотел спросить вот что-с, — начал тот же гость, — теперь во Франции воцарился Наполеон...

    — Так что же?

    — Ведь он насильно воцарился...

    — Как насильно: его выбрали...

    — Да что это за выборы! Говорят, подсылали солдат принуждать, подкупали... Помилуйте, какие это выборы: курам на смех!

    — Если отчасти и насильно, так что же с ним делать? — с любопытством спросил Райский, заинтересовавшись этим деревенским политиком.

    — Как же это терпят все, не вооружатся против него?

    — Попробуй! — перебил Нил Андреич, — ну-ка: как?

    — Собрать бы со всех государств армии да и пойти, как на покойного Бонапарта... Тогда был Священный союз...

    — Вы бы представили план кампании, — заметил Райский, — может быть, и приняли бы...

    — Куда мне! — скромно возразил гость, — я только так, из любопытства... Вот теперь я хотел спросить еще вас... — продолжал он, обращаясь к Райскому.

    — Почему же меня?

    — Вы столичный житель, там живете у источника, так сказать... не то, что мы, деревенские... Я хотел спросить: теперь турки издревле притесняют христиан, жгут, режут, а женщин... того...

    — Ну, смотри, Иван Петрович, ты договоришься до чего-нибудь... вон уж, Настасья Петровна покраснела... — вмешался Нил Андреич.

    — Что вы, ваше превосходительство... отчего мне краснеть? Я и не слыхала, что говорят... — сказала бойко одна барыня, жеманно поправляя шаль.

    — Плутовка! — говорил Нил Андреич, грозя ей пальцем, — что, батюшка, — обратился он к священнику, — не жаловалась ли она вам на исповеди на мужа, что он...

    — Ах, что вы, ваше превосходительство! — торопливо перебила дама. — То-то, то-то! Ну что ж, Иван Петрович: как там турки женщин притесняют? Что ты прочитал об этом: вон Настасья Петровна хочет знать? Только смотри, не махни в Турцию, Настасья Петровна!

    Иван Петрович с нетерпением ждал, когда кончит Нил Андреич, и опять обратился к Райскому, к которому, как с ножом, приступал с вопросами.

    — Так я вот хотел спросить вас: отчего это не уймут турок?..

    — Женщины-то за них очень заступаются! — шутил благосклонно Нил Андреич, — вон она — первая...

    Он указал на ту же барыню.

    — Ах, Татьяна Марковна... что это его превосходительство для праздника нынче?..

    Она притворно конфузилась.

    — Я вот хотел спросить вас, отчего это все не восстанут на турок, — приставал Иван Петрович к Райскому, — и не освободят Гроба Господня?

    — Я, признаюсь вам, мало думал об этом, — сказал Райский, — но теперь обращу особенное внимание, и если вы мне сообщите ваши соображения, то я всячески готов содействовать к разрешению восточного вопроса...

    — Вот позвольте к слову спросить, — живо возразил гость, — вы изволили сказать «восточный вопрос», и в газетах поминутно пишут «восточный вопрос»: какой это «восточный вопрос»?

    — Да вот тот самый, что вы мне сделали сейчас о турках.

    — Так... — задумчиво сказал он. — Да вопроса никакого нет!

    — Теперь всё «вопросы» пошли! — сиплым голосом вмешался полнокровный полковник, — из Петербурга я получил письмо от нашего полковника адъютанта: и тот пишет, что теперь всех занимает «вопрос» о перемене формы в армии...

    Замолчали.

    — Или, например, Ирландия! — начал Иван Петрович с новым одушевлением, помолчав, — пишут, страна бедная, есть нечего, картофель один, и тот часто не годится для пищи...

    — Ну-с, так что же?

    — Ирландия в подданстве у Англии, а Англия страна богатая: таких помещиков, как там, нигде нет. Отчего теперича у них не взять хоть половину хлеба, скота да и не отдать туда, в Ирландию?

    — Что это, брат, ты проповедуешь: бунт? — вдруг сказал Нил Андреич.

    — Какой бунт, ваше превосходительство... Я только из любопытства.

    — Ну, если в Вятке или Перми голод, а у тебя возьмут половину хлеба даром, да туда?..

    — Как это можно! Мы — совсем другое дело...

    — Ну, как услышат тебя мужики? — напирал Нил Андреич, — а? тогда что?

    — Ну, не дай Боже! — сказал помещик.

    — Сохрани Боже! — сказала и Татьяна Марковна.

    — Они и теперь, еще ничего не видя, навострили уши! — продолжал Нил Андреич.

    — А что? — с испугом спросила Бережкова.

    — Да вон, о воле иногда заговаривают. Губернатор получил донесение, что в селе у Мамыщева не покойно...

    — Сохрани Бог! — сказали опять и помещик, и Татьяна Марковна.

    — Правду, правду говорит его превосходительство! — заметил помещик. — Дай только волю! дай только им свободу, ну и пошли в кабак, да за балалайку: нарежется и прет мимо тебя, и шапки не ломает!

    — Начинается-то не с мужиков, — говорил Нил Андреич, косясь на Райского, — а потом зло, как эпидемия, разольется повсюду. Сначала молодец ко всенощной перестанет ходить: «скучно, дескать», а потом найдет, что по начальству в праздник ездить лишнее: «это, говорит, «”олопство”», а после в неприличной одежде на службу явится, да еще бороду отрастит (он опять покосился на Райского) — и дальше, и дальше, — и дай волю, он тебе втихомолку доложит потом, что и Бога-то в небе нет, что и молиться-то некому!..

    В зале сделалось общее движение.

    — Да, да, это правда: был у соседа такой учитель, да еще подивитесь, батюшка, из семинарии! — сказал помещик, обратясь к священнику. — Смирно так шло всё сначала: шептал, шептал, кто его знает что, старшим детям — только однажды девочка, сестра их, матери и проговорись: «Бога, говорит, нет, Никита Сергеич от кого-то слышал». Его к допросу: «Как Бога нет: как так?» Отец к архиерею ездил: перебрали тогда всю семинарию...

    — Да, помню, — сказал священник, — нашли запрещенные книги.

    — Ну, вот видите!

    — Скажите на милость, — обратился опять Иван Петрович к Райскому, — отчего это всё волнуются народы?

    — Какие народы?

    — Да вот хоть бы индейцы: ведь это канальи всё, не христиане, сволочь, ходят голые, и пьяницы горькие: а страна, говорят, богатейшая, ананасы, как огурцы, растут... Чего им еще надо?

    Райский молчал. На него находила уже хандра.

    «Какой гнусный порок — эта славянская добродетель — гостеприимство! — подумал он, — каких уродов не встретишь у бабушки!»

    И прочие молчали, от лени говорить после сытного завтрака. Говорил за всех Иван Петрович.

    — А вот теперь Амур там взяли у китайцев; тоже страна богатая — чай у нас будет свой, некупленный: выгодно и приятно... — начал он опять свое.

    — Ну, брат, Иван Петрович: всю воду в решете не переносишь... — заметил Тычков.

    — Я только из любопытства: хотел с ними наговориться, они в столице живут... Теперь опять пишут, что римский папа...

    В это время из залы с шумом появилась Полина Карповна, в кисейном платье, с широкими рукавами, так что ее полные белые руки видны были почти до плеч. За ней шел кадет.

    — Какая жара! Bonjur, bonjur, — говорила она, кивая на все стороны, и села на диван подле Райского.

    — Тут нам тесно! — сказал Райский и пересел на стул рядом.

    — Non, nоn, nе vous dérangez pas,2 — удерживала она, но не удержала. — Какая скука! — успела она шепнуть ему, — у вас так много гостей, а я хотела бы видеть вас одного...

    — Зачем? — спросил он вслух, — дело есть?

    — Да, дело! — с улыбкой и шепотом старалась она говорить. — Какое же?

    — А портрет?

    — Портрет, какой портрет?

    — А мой! Вы обещали рисовать: забыли — ingrat!3

    — А! Далила Карповна! — протяжно воскликнул Нил Андреич, — здравствуйте, как поживаете?

    — Здравствуйте! — сухо сказала она, стараясь отвернуться от него.

    — Что ж не подарите меня нежным взглядом? Дайте полюбоваться лебединой шейкой...

    В толпе у дверей послышался смех, дамы тоже улыбались.

    — Грубиян: сейчас глупость скажет!.. — шептала она Райскому.

    — Что брезгаете старым, а как посватаюсь? Чем не жених — или стар? Генеральша будете...

    — Не льщюсь этой почестью... — сказала она, не глядя на него. — Bonjur, Наталья Ивановна: где вы купили такую миленькую шляпку: у m-me Pichet?

    — Это муж из Москвы выписал, — сказала Наталья Ивановна, робко взглянув на Райского, — сюрприз...

    — Очень, очень мило!

    — Да взгляните же на меня: право, посватаюсь, — приставал Нил Андреич, — мне нужна хозяйка в доме, скромная, не кокетка, не баловница, не охотница до нарядов... чтобы на другого мужчину, кроме меня, и глазом не повела... Ну а вы у нас ведь пример...

    Полина Карповна будто не слыхала, она обмахивалась веером и старалась заговорить с Райским.

    — Вы у нас, — продолжал неумолимый Нил Андреич, — образец матерям и дочерям: в церкви стоите, с образа глаз не отводите, по сторонам не взглянете, молодых мужчин не замечаете...

    Смех у дверей раздался громче, и дамы гримасничали, чтоб скрыть улыбку.

    Татьяна Марковна постаралась было замять атаку Нила Андреича на ее гостью.

    — Пирога скушайте, Полина Карповна, — я вам положу! — сказала она.

    — Merci, merci, нет, я только что завтракала!

    Но это не помогло. Нил Андреич возобновил нападение. — А одеваетесь монахиней: напоказ плеч и рук не выставляете... ведете себя сообразно вашим почтенным летам... — говорил он.

    — Что это вы ко мне привязались! — сказала Полина Карповна, — est-il bête, grossier?4 — обратилась она к Райскому.

    — Да, да, «парлеву франсе...» — перебил Тычков, — жениться, сударыня, хочу, вот и привязался: а мы с вами пара!

    — Едва ли вам найдется кто под пару! — отозвалась Крицкая, не глядя на него.

    — А как же не пара, позвольте-ка: я был еще коллежским асессором, когда вы выходили замуж за покойного Ивана Егорыча. А этому будет...

    — Какая жара — on étouffe ici: allons au jardin!5 Мишель, дайте мантилью!.. — обратилась она к кадету.

    В эту минуту показалась Вера.

    Все встали, окружили ее, и разговор принял другое направление. Райскому надоела вся эта сцена и эти люди, он собирался уже уйти, но с приходом Веры у него заговорила такая сильная «дружба», что он остался, как пригвожденный к стулу.

    Вера мельком оглядела общество, кое-где сказала две-три фразы, пожала руки некоторым девицам, которые уперли глаза в ее платье и пелеринку, равнодушно улыбнулась дамам и села на стул у печки.

    Чиновники охорашивались, Нил Андреич с удовольствием чмокнул ее в руку, девицы не спускали с нее глаз.

    Марфинька не сидела на месте: она то нальет вина кому-нибудь, то попотчует закуской или старается занять разговором своих приятельниц.

    — Вера Васильевна! — сказал Нил Андреич, — заступитесь вы, красавица моя, за меня!

    — Разве вас обижают?

    — Как же не обижают! Далила... нет — Пелагея Карповна.

    — Impertinent!6 — громким шепотом сказала Крицкая, поднимаясь с места и направляясь к двери. — Куда, Полина Карповна: а пирог? Марфинька, удержи! Полина Карповна! — останавливала Татьяна Марковна.

    — Нет, нет, Татьяна Марковна: я всегда рада и благодарна вам, — уже в зале говорила Крицкая, — но с таким грубияном никогда не буду, ни у вас, нигде... Если б покойный муж был жив, он бы не смел...

    — Ну, не сердитесь на старика: он не от злого сердца; он почтенный такой...

    — Нет, нет; прошю, пустите — я приеду в другой раз, без него...

    Она уехала в слезах, глубоко обиженная.

    В гостиной все были в веселом расположении духа, и Нил Андреич, с величавою улыбкой, принимал общий смех одобрения. Не смеялся только Райский, да Вера. Как ни комична была Полина Карповна, грубость нравов этой толпы и выходка старика возмутили его. Он угрюмо молчал, покачивая ногой.

    — Что, прогневалась, уехала? — говорил Нил Андреич, когда Татьяна Марковна, видимо озабоченная этой сценой, воротилась и молча села на свое место.

    — Ничего, скушает на здоровье! — продолжал старик, — не ходи раздетая при людях: здесь не баня!

    Дамы потупили глаза, девицы сильно покраснели и свирепо стиснули друг другу руки.

    — Да не вертись по сторонам в церкви, не таскай за собой молодых ребят... Что, Иван Иваныч: ты, бывало, у ней безвыходно жил! Как теперь: всё еще ходишь? — строго спросил он у какого-то юноши.

    — Отстал давно, ваше превосходительство: надоело комплименты говорить.

    — То-то отстал! Какой пример для молодых женщин и девиц! А ведь ей давно за сорок! Ходит в розовом, бантики да ленточки... Как не пожурить! Видите ли, — обратился он к Райскому, — что я страшен только для порока, а вы боитесь меня! Кто это вам наговорил на меня страхи?

    — Кто? Да Марк, — сказал Райский.

    Общее движение. Некоторые вздрогнули.

    — Какой такой Марк? — нахмурив брови, спросил Тычков.

    — Марк Волохов, вот что прислан сюда на житье.

    — Это тот разбойник? Да разве вы знаетесь с ним?

    — Мы приятели. — Приятели? — с изумлением произнес старик и посвистал. — Татьяна Марковна, что я слышу?

    — Не верьте ему, Нил Андреич: он сам не знает, что говорит... — начала бабушка. — Какой он тебе приятель...

    — Что вы, бабушка! Да не он ли у меня ужинал и ночевал? Не вы ли велели ему постлать мягкую постель...

    — Борис Павлыч! помилосердуй, помолчи! — неистово шептала бабушка.

    Но было уже поздно. Тычков вскинул изумленные очи на Татьяну Марковну, дамы глядели на нее с состраданием, мужчины разинули рты, девицы прижались друг к другу.

    У Веры от улыбки задрожал подбородок. Она с наслаждением глядела на всех и дружеским взглядом благодарила Райского за это нечаянное наслаждение, а Марфинька спряталась за бабушку.

    — Что я слышу! — с изумлением произнес Нил Андреич, — и вы впустили этого Варавву под свои кров!

    — Не я, Нил Андреич, а Борюшка привел его ночью. Я и не знала, кто там у него спит!

    — Так вы с ним по ночам шатаетесь! — обратился он к Райскому. — А знаете ли вы, что он подозрительный человек, враг правительства, отверженец церкви и общества?

    — Какой ужас! — сказали дамы.

    — Он-то и отрекомендовал вам меня? — допрашивал Нил Андреич.

    — Да, он.

    — Что же, он меня зверем изобразил: что я глотаю людей?..

    — Нет, не глотаете, а позволяете себе по какому-то праву оскорблять их.

    — И вы поверили?

    — До нынешнего дня — нет.

    — А нынче?

    — А нынче верю.

    Общий ужас и изумление. Некоторые чиновники тихонько вышли в залу и оттуда слушали, что будет дальше.

    — Что так, — с изумлением и высокомерно спросил Тычков, нахмурив брови. — Почему?

    — А потому что вы сейчас оскорбили женщину.

    — Слышите, Татьяна Марковна! — Борюшка! Борис Павлыч! — унимала она.

    — Эту... эту старую модницу, прельстительницу, ветреницу... — говорил Нил Андреич.

    — Что вам за дело до нее? и кто вам дал право быть судьей чужих пороков?

    — А вы, молодой человек, по какому праву смеете мне делать выговоры? Вы знаете ли, что я пятьдесят лет на службе и ни один министр не сделал мне ни малейшего замечания?..

    — По какому праву? А по такому, что вы оскорбили женщину в моем доме, и если б я допустил это, то был бы жалкая дрянь. Вы этого не понимаете, тем хуже для вас!..

    — Если вы принимаете у себя такую женщину, про которую весь город знает, что она легкомысленна, ветрена, не по летам молодится, не исполняет обязанностей в отношении к семейству...

    — Ну так что же?

    — А то, что и вы, вот и Татьяна Марковна, стоите того, чтоб пожурить вас обоих. Да, да, давно я хотел сказать вам, матушка... вы ее принимаете у себя...

    — Ну, ветреность, легкомыслие, кокетство еще не важные преступления, — сказал Райский, — а вот про вас тоже весь город знает, что вы взятками награбили кучу денег да обобрали и заперли в сумасшедший дом родную племянницу, — однако же и бабушка, и я пустили вас, а ведь это важнее кокетства! Вот за это пожурите нас!

    Сцена невообразимого ужаса между присутствующими. Дамы встали и кучей направились в залу, не простясь с хозяйкой; за ними толпой, как овцы, бросились девицы, и все уехали. Бабушка указала Марфиньке и Вере дверь.

    Марфинька ушла, а Вера осталась.

    Нил Андреич побледнел.

    — Кто, кто передал тебе эти слухи, говори! Этот разбойник Марк? Сейчас еду к губернатору. Татьяна Марковна, или мы не знакомы с вами, или чтоб нога этого молодца (он указал на Райского) у нас в доме никогда не была! Не то я упеку и его, и весь дом, и вас в двадцать четыре часа куда ворон костей не занашивал...

    Тычков задыхался от злости и не знал сам, что говорил. — Кто, кто ему это сказал, я хочу знать? Кто... говори!... — хрипел он.

    Татьяна Марковна вдруг встала с места.

    — Полно тебе вздор молоть, Нил Андреич! Смотри, ты багровый совсем стал: того и гляди, лопнешь от злости. Выпей лучше воды! Какой секрет: кто сказал! Да я сказала, и сказала правду! — прибавила она. — Весь город это знает.

    — Татьяна Марковна! как!.. — заревел было Нил Андреич.

    — Меня шестьдесят пять лет Татьяной Марковной зовут. Ну, что — «как»? И поделом тебе! Что ты лаешься на всех: напал, в самом деле, в чужом доме на женщину — хозяин остановил тебя — не по-дворянски поступаешь!..

    — Да как вы мне смеете это говорить! — заревел опять Тычков.

    Райский бросился было к нему, но бабушка остановила его таким повелительным жестом, что он окаменел и ждал, что будет.

    Она вдруг выпрямилась, надела чепец и, завернувшись в шаль, подступила к Нилу Андреичу.

    Райский с удивлением глядел на бабушку. Она, а не Нил Андреич, приковала его внимание к себе. Она вдруг выросла в фигуру, полную величия, так что даже и на него напала робость.

    — Ты кто? — сказала она, — ничтожный приказный, parvenu7 — и ты смеешь кричать на женщину, и еще на столбовую дворянку! Зазнался: урока хочешь! Я дам тебе один раз навсегда: будешь помнить! Ты забыл, что, бывало, в молодости, когда ты приносил бумаги из палаты к моему отцу, ты при мне сесть не смел и по праздникам получал не раз из моих рук подарки. Да если б ты еще был честен, так никто бы тебя и не корил этим, а ты наворовал денег — внук мой правду сказал — и тут, по слабости, терпели тебя, и молчать бы тебе да каяться под конец за темную жизнь. А ты не унимаешься: раздулся от гордости, а гордость — пьяный порок, наводит забвение. Отрезвись же, встань и поклонись: перед тобою стоит Татьяна Марковна Бережкова! Вот, видишь, здесь мой внук, Борис Павлыч Райский: не удержи я его, он сбросил бы тебя с крыльца, но я не хочу, чтоб он марал о тебя руки — с тебя довольно и лакеев! У меня есть защитник, а найди ты себе! — Люди! — крикнула она, хлопнув в ладони, выпрямившись во весь рост и сверкая глазами.

    Она походила на портрет одной из величавых женщин в ее роде, висевший тут же на стене.

    Тычков ворочал одурелыми глазами.

    — Я в Петербург напишу... город в опасности... — торопливо говорил он, поспешно уходя и сгорбившись под ее сверкающим взглядом, не смея оглянуться назад.

    Он ушел, а Татьяна Марковна всё еще стояла в своей позе, с глазами, сверкающими гневом, передергивая на себе, от волнения, шаль. Райский очнулся от изумления и робко подошел к ней, как будто не узнавая ее, видя в ней не бабушку, а другую, незнакомую ему до тех пор женщину.

    — Напрасно вы требовали должной вам дани, поклона, от этого пня, — сказал он, — он не понял вашего величия. Примите от меня этот поклон, не как бабушка от внука, а как женщина от мужчины. Я удивляюсь Татьяне Марковне, лучшей из женщин, и кланяюсь ее женскому достоинству!

    Он поцеловал у ней руку.

    — Принимаю, Борис Павлыч, твой поклон, как большую честь — и не даром принимаю — я его заслуживаю. А вот и тебе, за твой честный поступок, мой поцелуй — не от бабушки, а от женщины...

    Она поцеловала в щеку.

    В эту же минуту кто-то поцеловал его в другую щеку.

    — А это от другой женщины! — тихо сказала Вера, целуя его, и быстро ускользнула в дверь.

    «Ах!» — страстно сделал Райский, протягивая вслед ей руку.

    — Мы с ней не сговаривались, а обе поняли тебя. Мы с ней мало говорим, а похожи друг на друга! — сказала Татьяна Марковна.

    — Бабушка! вы необыкновенная женщина! — сказал Райский, глядя на нее с восторгом, как будто в первый только раз увидел ее.

    — А ты урод, только хороший урод! — заключила она, сильно трепля его по плечу. — Поди же, съезди к губернатору и расскажи по правде, как было дело, чтоб тот не наплел вздору, а я поеду к Полине Карповне и попрошу у ней извинения .

    Сноски:

    1 Освободи место, чтоб я мог его занять... (фр.)

    2 — Нет, нет, не беспокойтесь (фр.).

    3 неблагодарный! (фр.)

    4 он глуп, груб? (фр.)

    5 здесь душно: пойдемте в сад! (фр.)

    6 — Нахал! (фр.)

    7 выскочка (фр.)

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015