• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обрыв - Гончаров И.А.

    Роман в пяти частях

    (1869)

    Навигация по роману "Обрыв":

    Часть первая:
    Часть вторая:
    Часть третья:
    Часть четвертая:
    Часть пятая:
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)

    II

    Он зевнул широко, и когда очнулся от задумчивости, перед ним бабушка стоит со счетами, с приходо-расходной тетрадью, с деловым выражением в лице.

    — Не устал ли ты с дороги? Может быть, уснуть хочешь: вон ты зеваешь? — спросила она, — тогда оставим до утра.

    — Нет, бабушка, я только и делал, что спал! Это нервическая зевота. А вы напрасно беспокоитесь: я счетов смотреть не стану...

    — Как не станешь? Зачем же ты приехал, как не принять имение, не потребовать отчета?..

    — Какое имение! — небрежно сказал Райский.

    — Какое имение: вот посмотри, сколько тягл, земли? вот года четыре назад прикуплено, — видишь, сто двадцать четыре десятины. Вот из них под выгон отдаются...

    — Право? — машинально спросил Райский, — вы прикупили?

    — Не я, а ты! Не ты ли мне доверенность прислал на покупку?

    — Нет, бабушка, не я. Помню, что какие-то бумаги вы присылали мне, я их передал приятелю своему, Ивану Ивановичу, а тот...

    — Ты же подписал: гляди, вот копии! — показывала она. — Может быть, я и подписал, — сказал он, не глядя,— только не помню и не знаю что.

    — О чем же ты помнишь? Ведь ты читал мои счеты, ведомости, что я посылала к тебе?

    — Нет, бабушка, не читал.

    — Как же, там всё показано, куда поступали твои доходы, — ты видел?

    — Нет, не видал.

    — Стало быть, ты не знаешь, куда я твои деньги тратила?

    — Не знаю, бабушка, да и не желаю знать! — отвечал он, приглядываясь из окна к знакомой ему дали, к синему небу, к меловым горам за Волгой. — Представь, Марфинька: я еще помню стихи Дмитриева, что в детстве учил:

    О Волга пышна, величава,
    Прости, но прежде удостой
    Склонить свое вниманье к лире
    Певца, незнаемого в мире,
    Но воспоенного тобой...

    — Ты, Борюшка, прости меня: а ты, кажется, полоумный! — сказала бабушка.

    — Может быть, бабушка, — равнодушно согласился он.

    — Куда же ты девал ведомости об имении, что я посылала тебе? С тобой они?

    Он покачал отрицательно головою.

    — Где же они?

    — Какие ведомости, бабушка: ей-богу, не знаю.

    — Ведомости о крестьянах, об оброке, о продаже хлеба, об отдаче огородов... Помнишь ли, сколько за последние года дохода было? По тысяче четыреста двадцати пяти рублей — вот смотри... — Она хотела щелкнуть на счетах. — Ведь ты получал деньги? Последний раз тебе послано было 550 рублей ассигнациями: ты тогда писал, чтобы не посылать. Я и клала в приказ: там у тебя...

    — Что мне до этого за дело, бабушка! — с нетерпением сказал он.

    — Кому же дело? — с изумлением спросила она, — ты этак не думаешь ли, что я твоими деньгами пользовалась? Смотри, вот здесь отмечена всякая копейка. Гляди... — Она ему совала большую шнуровую тетрадь. — Бабушка! я рвал все счеты и эти, ей-богу, разорву, если вы будете приставать с ними ко мне.

    Он взял было счеты, но она быстро вырвала их у него.

    — Разорвешь: как ты смеешь? — вспыльчиво сказала она. — Рвал счеты!

    Он засмеялся и внезапно обнял ее и поцеловал в губы, как, бывало, делывал мальчиком. Она вырвалась от него и вытерла рот.

    — Я тут тружусь, сижу иногда за полночь, пишу, считаю каждую копейку: а он рвал! То-то ты ни слова мне о деньгах, никакого приказа, распоряжения, ничего! Что же ты думал об имении?

    — Ничего, бабушка. Я даже забывал, есть ли оно, нет ли. А если припоминал, так вот эти самые комнаты, потому что в них живет единственная женщина в мире, которая любит меня и которую я люблю... Зато только ее одну и больше никого... Да вот теперь полюблю сестер, — весело оборотился он, взяв руку Марфиньки и целуя ее, — всё полюблю здесь — до последнего котенка!

    — Отроду не видывала такого человека! — сказала бабушка, сняв очки и поглядев на него. — Вот только Маркушка у нас бездомный такой...

    — Какой это Маркушка? Мне что-то Леонтий писал... Что Леонтий, бабушка, как поживает? Я пойду к нему...

    — Что ему делается? сидит над книгами, воззрится в одно место, и не оттащишь его! Супруга воззрится в другое место... он и не видит, что под носом делается. Вот теперь с Маркушкой подружился: будет прок! Уж он приходил, жаловался, что тот книги, что ли, твои растаскал...

    — Bu-ona sera! bu-ona sera!1 — напевал Райский из «Севильского цирюльника».

    — Странный, необыкновенный ты человек! — говорила с досадой бабушка. — Зачем приехал сюда: говори толком!

    — Видеть вас, пожить, отдохнуть, посмотреть на Волгу, пописать, порисовать...

    — А имение? Вот тебе и работа: пиши! Коли не устал, поедем в поле: озимь посмотреть.

    — После, после, бабушка. — Ти, ти, ти, та, та, та, ля, ля, ля... — выделывал он тщательно опять мотив из «Севильского цирюльника».

    — Полно тебе: ти, ти, ти, ля, ля, ля! — передразнила она. — Хочешь смотреть и принимать имение?

    — Нет, бабушка, не хочу!

    — Кто же будет смотреть за ним: я стара, мне не углядеть, не управиться. Я возьму да и брошу: что тогда будешь делать?..

    — Ничего не буду делать; махну рукой да и уеду...

    — Не прикажешь ли отдать в чужие руки?

    — Нет, пока у вас есть охота — посмотрите, поживите.

    — А когда умру?

    — Тогда... оставить как есть.

    — А мужики: пусть делают, что хотят?

    Он кивнул головой.

    — Я думал, что они и теперь делают, что хотят. Их отпустить бы на волю... — сказал он.

    — На волю: около пятидесяти душ, на волю! — повторила она, — и даром, ничего с них не взять?

    — Ничего!

    — Чем же ты станешь жить?

    — Они наймут у меня землю, будут платить мне что-нибудь.

    — Что-нибудь: из милости, что вздумается! Ну, Борюшка!

    Она взглянула на портрет матери Райского. Долго глядела она на ее томные глаза, на задумчивую улыбку.

    — Да, — сказала потом вполголоса, — не тем будь помянута покойница, а она виновата! Она тебя держала при себе, шептала что-то, играла на клавесине да над книжками плакала. Вот что и вышло: петь да рисовать!

    — Что же с домом делать? Куда серебро, белье, бриллианты, посуду девать? — спросила она, помолчав. — Мужикам, что ли, отдать?

    — А разве у меня есть бриллианты и серебро?.. — спросил он.

    — Сколько я тебе лет твержу! От матери осталось: куда оно денется? На вот, постой, я тебе реестры покажу...

    — Не надо, ради Бога, не надо: мое, мое, верю. Стало быть, я вправе распорядиться этим по своему усмотрению? — Ты хозяин, так как же не вправе? Гони нас вон: мы у тебя в гостях живем — только хлеба твоего не едим, извини... Вот, гляди, мои доходы, а вот расходы...

    Она совала ему другие большие шнуровые тетради, но он устранил их рукой.

    — Верю, верю, бабушка! Ну так вот что: пошлите за чиновником в палату и велите написать бумагу: дом, вещи, землю, всё уступаю я милым моим сестрам, Верочке и Марфиньке, в приданое...

    Бабушка сильно нахмурилась и с нетерпением ждала конца речи, чтобы разразиться.

    — Но пока вы живы, — продолжал он, — всё должно оставаться в вашем непосредственном владении и заведовании. А мужиков отпустить на волю...

    — Не бывать этому! — пылко воскликнула Бережкова. — Они не нищие, у них по пятидесяти тысяч у каждой. Да после бабушки втрое, а может быть и побольше, останется: это всё им! Не бывать, не бывать! И бабушка твоя, слава Богу, не нищая! У ней найдется угол, есть и клочок земли, и крышка, где спрятаться! Богач какой, гордец, в дар жалует! Не хотим, не хотим! Марфинька! Где ты? Иди сюда!

    — Здесь, здесь, сейчас! — отозвался звонкий голос Марфиньки из другой комнаты, куда она вышла, и она впорхнула веселая, живая, резвая, с улыбкой, и вдруг остановилась. Она глядела, то на бабушку, то на Райского, в недоумении. Бабушка сильно расходилась.

    — Вот слышишь: братец тебе жаловать изволит дом, и серебро, и кружева. Ты ведь бесприданница, нищенка! Приседай же ниже, благодари благодетеля, поцелуй у него ручку. Что же ты?

    Марфинька прижалась к печке и глядела на обоих, не зная, что ей сказать.

    Бабушка отодвинула от себя все книги, счеты, гордо сложила руки на груди и стала смотреть в окно. А Райский сел возле Марфиньки, взял ее за руки.

    — Скажи, Марфинька, ты бы хотела переехать отсюда в другой дом, — спросил он, — может быть, в другой город?

    — Ах, сохрани Боже: как это можно! Кто это выдумал такую нелепость!..

    — Вон кто, бабушка! — сказал Райский, смеясь. Марфинька сконфузилась, а бабушка, к счастью, не слыхала. Она сердито глядела в окно.

    — Ведь у меня тут всё: сад и грядки, цветы... А птицы? Кто же будет ходить за ними? Как можно — ни за что...

    — Ну, вот бабушка хочет уехать и увезти вас обеих.

    — Бабушка, душенька, куда? Зачем? Что это вы затеяли? — бросилась она ласкаться к бабушке.

    — Отстань! — сердито оттолкнула ее бабушка.

    — Ты не хотела бы, Марфинька, не правда ли, выпорхнуть из этого гнездышка?

    — Нет, ни за что! — качая головой, решительно сказала она. — Бросить цветник, мои комнатки... как это можно!

    — И Верочка тоже?

    — Она еще пуще меня: она ни за что не расстанется с старым домом...

    — Она любит его?

    — Она там и живет, там ей только и хорошо. Она умрет, если ее увезут — мы обе умрем.

    — Ну, так вы никогда не уедете отсюда, — прибавил Райский, — вы обе здесь выйдете замуж, ты, Марфинька, будешь жить в этом доме, а Верочка в старом.

    — Слава Богу: зачем же пугаете? А вы где сами станете жить?

    — Я жить не стану, а когда приеду погостить, вот как теперь, вы мне дайте комнату в мезонине — и мы будем вместе гулять, петь, рисовать цветы, кормить птиц: ти, ти, ти, цып, цып, цып! — передразнил он ее.

    — Ах, вы злой! — сказала она. — Я думала, вы не успели даже разглядеть меня, а вы всё подслушали!

    — Ну, так это дело решенное: вы с Верочкой принимаете от меня в подарок всё это, да?

    — Да... братец... — весело сказала она и потянулась было к нему.

    — Не сметь! — горячо остановила бабушка, до тех пор сердито молчавшая. Марфинька села на свое место.

    — Бесстыдница! — укоряла она Марфиньку. — Где ты выучилась от чужих подарки принимать? Кажется, бабушка не тому учила; век свой чужой копейкой не поживилась... А ты не успела и двух слов сказать с ним, и уж подарки принимаешь. Стыдно, стыдно! Верочка ни за что бы у меня не приняла: та — гордая!

    Марфинька надулась. — Сами же давеча... сказали, — говорила она сердито, — что он нам не чужой, а брат, и велели поцеловаться с ним; а брат может всё подарить.

    — Это логично! Против этого спорить нельзя, — одобрял Райский. — Итак, решено: это всё ваше, я у вас гость...

    — Не бери! — повелительно сказала бабушка. — Скажи: не хочу, не надо, мы не нищие, у нас у самих есть имение.

    — Не хочу, братец, не надо... — начала она с иронией повторять и засмеялась. — Не надо, так не надо! — прибавила она и вздохнула, лукаво поглядывая на него.

    — Да уж ничего этого не будет там у вас, в бабушкином имении, — продолжал Райский. — Посмотри! Какой ковер вокруг дома! Без садика что за житье?

    — Я садик возьму! — шепнула она, — только бабушке не го-во-ри-те... — досказала она движениями губ, без слов.

    — А кружева, белье, серебро? — говорил он вполголоса.

    — Не надо! Кружева у меня есть свои, и серебро тоже! Да я люблю деревянной ложкой есть... У нас всё по-деревенски.

    — А эти саксонские чашки, эти пузатые чайники? Таких теперь не делают. Ужели не возьмешь?

    — Чашки возьму, — шептала она, — и чайники, еще вон этот диванчик возьму и маленькие кресельца, да эту скатерть, где вышита Диана с собаками. Еще бы мне хотелось взять мою комнатку... — со вздохом прибавила она.

    — Ну, весь дом — пожалуйста, Марфинька, милая сестра...

    Марфинька поглядела на бабушку, потом, украдкой, утвердительно кивнула ему.

    — Ты любишь меня? да?

    — Ах, очень! Как вы писали, что приедете, я всякую ночь вижу вас во сне, только совсем не таким...

    — Каким же?

    — Таким румяным, не задумчивым, а веселым; вы будто всё шалите да бегаете...

    — Я ведь такой иногда бываю.

    Она недоверчиво покосилась на него и покачала головой.

    — Так возьмешь домик? — спросил он. — Возьму, только чтоб и Верочка старый дом согласилась взять. А то одной стыдно: бабушка браниться станет.

    — Ну, вот и кончено! — громко и весело сказал он, — милая сестра! Ты не гордая, не в бабушку!

    Он поцеловал ее в лоб.

    — Что кончено? — вдруг спросила бабушка. — Ты приняла? Кто тебе позволил? Коли у самой стыда нет, так бабушка не допустит на чужой счет жить. Извольте, Борис Павлович, принять книги, счеты, реестры и все крепости на имение. Я вам не приказчица досталась.

    Она выложила перед ним бумаги и книги.

    — Вот четыреста шестьдесят три рубля денег — это ваши. В марте мужики принесли за хлеб. Тут по счетам увидите, сколько внесено в приказ, сколько отдано за постройку и починку служб, за новый забор, жалованье Савелью — всё есть.

    — Бабушка!

    — Бабушки нет, а есть Татьяна Марковна Бережкова. Позвать сюда Савелья! — сказала она, отворив дверь в девичью.

    Через четверть часа вошел в комнату, боком, пожилой, лет сорока пяти мужик, сложенный плотно, будто из одних широких костей, и оттого казавшийся толстым, хотя жиру у него не было ни золотника.

    Он был мрачен лицом, с нависшими бровями, широкими веками, которые поднимал медленно, и даром не тратил ни взглядов, ни слов. Даже движений почти не делал. От одного разговора на другой он тоже переходил трудно и медленно.

    Мысленная работа совершается у него тяжело: когда он старается выговорить свою мысль, то помогает себе бровями, складками на лбу и отчасти указательным пальцем.

    Он острижен в скобку, бороду бреет редко, и у него на губах и на подбородке почти всегда торчит щетина.

    — Вот помещик приехал! — сказала бабушка, указывая на Райского, который наблюдал, как Савелий вошел, как медленно поклонился, медленно поднял глаза на бабушку, потом, когда она указала на Райского, то на него, как медленно поворотился к нему и задумчиво поклонился.

    — Ты теперь приходи к нему с докладом, — говорила бабушка, — он сам будет управлять имением. Савелий опять оборотился вполовину к Райскому и исподлобья, но немного поживее, поглядел на него.

    — Слушаю! — расстановочно произнес он, и брови поднялись медленно.

    — Бабушка! — удерживал полушутя-полусерьезно Райский.

    — Внучек! — холодно отозвалась она.

    Райский вздохнул.

    — Что изволите приказать? — тихо спросил Савелий, не поднимая глаз. Райский молчал и думал, что бы приказать ему.

    — Чудесно! Вот что, — живо сказал он. — Ты знаешь какого-нибудь чиновника в палате, который бы мог написать бумагу о передаче имения?

    — Гаврила Иванович Мешечников пишет все бумаги нам, — произнес он не вдруг, а подумавши.

    — Ну, так попроси его сюда!

    — Слушаю! — потупившись отвечал Савелий и медленно, задумчиво поворотившись, пошел вон.

    — Какой задумчивый этот Савелий! — сказал Райский, провожая его глазами.

    — Будешь задумчив, как навяжется такая супруга, как Марина Антиповна! Помнишь Антипа? ну так его дочка! А золото-мужик, большие у меня дела делает: хлеб продает, деньги получает, — честный, распорядительный: да вот где-нибудь да подстережет судьба! У всякого свой крест! А ты что это затеял, или в самом деле с ума сошел? — спросила бабушка, помолчав.

    — Ведь это мое? — сказал он, обводя рукой кругом себя, — вы не хотите ничего брать и запрещаете внукам...

    — Ну, пусть и будет твое! — возразила она. — Зачем же отпускать на волю, дарить?

    — Надо же что-нибудь делать! Я уеду отсюда, вы управлять не хотите: надо устроить...

    — Зачем уезжать: я думала, что ты совсем приехал. Будет тебе мыкаться! Женись и живи. А то хорошо устройство: отдать тысяч на тридцать всякого добра!

    Она беспокойно задумалась и, очевидно, боролась с собой. Ей бы и в голову никогда не пришло устранить от себя управление имением, и не хотела она этого. Она бы не знала, что делать с собой. Она хотела только попугать Райского — и вдруг он принял это серьезно. «Пожалуй, чего доброго? от него станется: вон он какой!» — думала она в страхе.

    — Так и быть, — сказала она, — я буду управлять, пока силы есть. А то, пожалуй, дядюшка так управит, что под опеку попадешь! Да чем ты станешь жить? Странный ты человек!

    — Мне с того имения присылают деньги: тысячи две серебром — и довольно. Да я работать стану, — добавил он, — рисовать, писать... Вот собираюсь за границу пожить: для этого то имение заложу или продам...

    — Бог с тобой, что ты, Борюшка! Долго ли этак до сумы дойти! Рисовать, писать, имение продать! Не будешь ли по урокам бегать, школьников учить? Эх ты! из офицеров вышел, вон теперь в короткохвостом сертучишке ходишь! Вместо того чтобы четверкой в дормезе прикатить, притащился на перекладной, один, без лакея, чуть не пешком пришел! А еще Райский! Загляни в старый дом, на предков: постыдись хоть их! Срам, Борюшка! То ли бы дело, с этакими эполетами, как у дяди Сергея Ивановича, приехал: с тремя тысячами душ взял бы...

    Райский засмеялся.

    — Что смеешься! Я дело говорю. Какая бы радость бабушке! Тогда бы не стал дарить кружев да серебра: понадобилось бы самому...

    — Ну, а как я не женюсь, и кружев не надо, то решено, что это всё Верочке и Марфиньке отдадим... Так или нет?

    — Ты опять свое! — заговорила бабушка.

    — Да, свое, — продолжал Райский, — и если вы не согласитесь, я отдам всё в чужие руки: это кончено, даю вам слово...

    — Вот — и слово дал! — беспокойно сказала бабушка

    Она колебалась.

    — Имение отдает! Странный, необыкновенный человек! — повторяла она, — совсем пропащий! Да как ты жил, что делал, скажи на милость! Кто ты на сем свете есть? Все люди как люди. А ты — кто! Вон еще и бороду отпустил — сбрей, сбрей, не люблю!

    — Кто я, бабушка? — повторил он вслух, — несчастнейший из смертных!

    Он задумался и прилег головой к подушке дивана.

    — Не говори этого никогда! — боязливо перебила бабушка, — судьба подслушает, да и накажет: будешь в самом деле несчастный! Всегда будь доволен или показывай, что доволен.

    Она даже боязливо оглянулась, как будто судьба стояла у нее за плечами.

    — Несчастный! а чем, позволь спросить? — заговорила она, — здоров, умен, имение есть, слава Богу, вон какое! — она показала головой в окна. — Чего еще: рожна, что ли, надо?

    Марфинька засмеялась, и Райский с нею.

    — Что это значит, рожон?

    — А то, что человек не чувствует счастья, коли нет рожна, — сказала она, глядя на него через очки. — Надо его ударить бревном по голове, тогда он и узнает, что счастье было, и какое оно плохенькое ни есть, а всё лучше бревна.

    «Вот что практическая мудрость!» — подумал он.

    — Бабушка! это жизненная заметка — это правда! вы философ!

    — Вот ты и умный, и ученый, а не знал этого!

    — Помиримтесь? — сказал он, вставши с дивана, — вы согласились опять взять в руки этот клочок...

    — Имение, а не клочок! — перебила она.

    — Согласитесь же отдать всю ветошь и хлам этим милым девочкам... Я бобыль, мне не надо, а они будут хозяйками. Не хотите, отдадим на школы...

    — Школьникам! Не бывать этому! Чтобы этим озорникам досталось! Сколько они одних яблоков перетаскивают у нас через забор!

    — Берите скорей, бабушка! Ужели вы на старости лет бросите это гнездо?..

    — Ветошь, хлам! Тысяч на десять серебра, белья, хрусталя — ветошь! —твердила бабушка.

    — Бабушка, — просила Марфинька, — мне цветничок и садик, да мою зеленую комнату, да вот эти саксонские чашки с пастушком, да салфетку с Дианой...

    — Замолчишь ли ты, бесстыдница! Скажут, что мы попрошайки, обобрали сироту!

    — Кто скажет? — спросил Райский.

    — Все! Первый Нил Андреич заголосит.

    — Какой Нил Андреич?

    — А помнишь: председатель в палате? Мы с тобой заезжали к нему, когда ты после гимназии приехал сюда, — и не застали. А потом он в деревню уехал; ты его и не видал. Тебе надо съездить к нему: его все уважают и боятся, даром что он в отставке...

    — Черт с ним! Что мне за дело до него! — сказал Райский.

    — Ах, Борис, Борис — опомнись! — сказала почти набожно бабушка. — Человек почтенный...

    — Чем же он почтенный?

    — Старый, серьезный человек, со звездой!

    Райский засмеялся.

    — Чему смеешься?

    — Что значит «серьезный»? — спросил он.

    — Говорит умно, учит жить, не запоет: ти, ти, ти да та, та, та. Строгий: за дурное осудит! Вот что значит серьезный.

    — Все эти «серьезные» люди — или ослы великие, или лицемеры! — заметил Райский. — «Учит жить»: а сам он умеет ли жить?

    — Еще бы не умел! нажил богатство, вышел в люди...

    — Иной думает у нас, что вышел в люди, а в самом-то деле он вышел в свиньи...

    Марфинька засмеялась.

    — Не люблю, не люблю, когда ты так дерзко говоришь! — гневно возразила бабушка. — Ты во что сам вышел, сударь: ни Богу свеча, ни черту кочерга! А Нил Андреич все-таки почтенный человек, что ни говори: узнает, что ты так небрежно имением распоряжаешься — осудит! И меня осудит, если я соглашусь взять: ты сирота...

    — Вы мне когда-то говорили, что он племянницу обобрал, в казне воровал, — и он же осудит...

    — Помолчи, помолчи об этом, — торопливо отозвалась бабушка, — помни правило: «Язык мой — враг мой, прежде ума моего родился!»

    — Разве я маленький, что не вправе отдать кому хочу, еще и родственницам? Мне самому не надо, — продолжал он, — стало быть, отдать им — и разумно, и справедливо.

    — А если ты женишься?

    — Я не женюсь.

    — Почем знать? Какая-нибудь встреча... вон здесь есть богатая невеста... Я писала тебе...

    — Мне не надо богатства!

    — Не надо богатства: что городит! Жену ведь надо?

    — И жену не надо. — Как не надо? Как же ты проживешь? — спросила она недоверчиво.

    Он засмеялся и ничего не сказал.

    — Пора, Борис Павлович, — сказала она, — вон в виске седина показывается. Хочешь, посватаю? А какая красавица, как воспитана!

    — Нет, бабушка, не хочу!

    — Я не шучу, — заметила она, — у меня давно было в голове.

    — И я не шучу, у меня никогда в голове не было.

    — Ты хоть познакомься!

    — И знакомиться не стану.

    — Женитесь, братец, — вмешалась Марфинька, — я бы стала нянчить детей у вас... я так люблю играть с ними.

    — А ты, Марфинька, думаешь выйти замуж?

    Она покраснела.

    — Скажи мне правду, на ухо, — говорил он.

    — Да... иногда думаю.

    — Когда же иногда?

    — Когда детей вижу: я их больше всего люблю...

    Райский засмеялся, взял ее за обе руки и прямо смотрел ей в глаза. Она покраснела, ворочалась то в одну, то в другую сторону, стараясь не смотреть на него.

    — Ты послушай только: она тебе наговорит! — приговаривала бабушка, вслушавшись и убирая счеты. — Точно дитя: что на уме, то и на языке!

    — Я очень люблю детей, — оправдывалась она, смущенная, — мне завидно глядеть на Надежду Никитишну: у ней семь человек... Куда ни обернись, везде дети. Как это весело! Мне бы хотелось побольше маленьких братьев и сестер, или хоть чужих деточек. Я бы и птиц бросила, и цветы, музыку, всё бы за ними ходила. Один шалит, его в угол надо поставить, тот просит кашки, этот кричит, третий дерется; тому оспочку надо привить, той ушки пронимать, а этого надо учить ходить... Что может быть веселее! Дети — такие милые, грациозные от природы, смешные, добрые, хорошенькие!

    — Есть и безобразные, — сказал Райский, — разве ты и их любила бы?..

    — Есть больные, — строго заметила Марфинька, — а безобразных нет! Ребенок не может быть безобразен. Он еще не испорчен ничем. Всё это говорила она с жаром, почти страстно, так что ее грациозная грудь волновалась под кисеей, как будто просилась на простор.

    — Какой идеал жены и матери! Милая Марфинька — сестра! Как счастлив будет муж твой!

    Она стыдливо села в угол.

    — Она всё с детьми: когда они тут, ее не отгонишь, — заметила бабушка, — поднимут шум, гам, хоть вон беги!

    — А есть у тебя кто-нибудь на примете, — продолжал Райский, — жених какой-нибудь?..

    — Что это ты, мой батюшка, опомнись? Как она без бабушкина спроса будет о замужестве мечтать?

    — Как, и мечтать не может без спроса?

    — Конечно, не может.

    — Ведь это ее дело.

    — Нет, не ее, а пока бабушкино, — заметила Татьяна Марковна. — Пока я жива, она из повиновения не выйдет.

    — Зачем это вам, бабушка?

    — Что зачем?

    — Такое повиновение: чтоб Марфинька даже полюбить без вашего позволения не смела?

    — Выйдет замуж, тогда и полюбит.

    — Как «выйдет замуж и полюбит»: полюбит и выйдет замуж, хотите вы сказать!

    — Хорошо, хорошо, это у вас там так, — говорила бабушка, замахав рукой, — а мы здесь прежде осмотрим, узнаем, что за человек, пуд соли съедим с ним, тогда и отдаем за него.

    — Так у вас еще не выходят девушки, а отдают их — бабушка! Есть ли смысл в этом...

    — Ты, Борюшка, пожалуйста, не учи их этим своим идеям!.. Вон, покойница мать твоя была такая же... да и сошла прежде времени в могилу!

    Она вздохнула и задумалась.

    «Нет, это всё надо переделать! — сказал он про себя... — Не дают свободы — любить. Какая грубость! А ведь добрые, нежные люди! Какой еще туман, какое затмение в их головах!»

    — Марфинька! Я тебя просвещу! — обратился он к ней. — Видите ли, бабушка: этот домик, со всем, что здесь есть, как будто для Марфиньки выстроен, — сказал Райский, — только детские надо надстроить. Люби, Марфинька, не бойся бабушки. А вы, бабушка, мешаете принять подарок!

    — Ну, добро, посмотрим, посмотрим, — сказала она, — если не женишься сам, так как хочешь, на свадьбу подари им кружева, что ли: только чтобы никто не знал, пуще всего Нил Андреич... надо втихомолку...

    — Свободный, разумный и справедливый поступок — втихомолку! Долго ли мы будем жить, как совы, бояться света дневного, слушать совиную мудрость Нилов Андреевичей!..

    — Шш! Ш-ш! — зашипела бабушка, — услыхал бы он! Человек он старый, заслуженный, а главное серьезный! Мне не сговорить с тобой — поговори с Титом Никонычем. Он обедать придет, — прибавила Татьяна Марковна.

    «Странный, необыкновенный человек! — думала она. — Всё ему нипочем, ничего в грош не ставит! Имение отдает, серьезные люди у него — дураки, себя несчастным называет! Погляжу еще, что будет! .

    Сноски:

    1 Добрый вечер! добрый вечер! (ит.)

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015