• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обрыв - Гончаров И.А.

    Роман в пяти частях

    (1869)

    Навигация по роману "Обрыв":

    Часть первая:
    Часть вторая:
    Часть третья:
    Часть четвертая:
    Часть пятая:
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)

    VIII

    Райский сунул письмо в ящик, а сам, взяв фуражку, пошел в сад, внутренно сознаваясь, что он идет взглянуть на места, где еще вчера ходила, сидела, скользила, может быть, как змея, с обрыва вниз, сверкая красотой, как ночь, — Вера, всё она, его мучительница и идол, которому он еще лихорадочно дочитывал про себя — и молитвы, как идеалу, и шептал проклятия, как живой красавице, кидая мысленно в нее каменья.

    Он обошел весь сад, взглянул на ее закрытые окна, подошел к обрыву и погрузил взгляд в лежащую у ног его пропасть тихо шумящих кустов и деревьев.

    Аллеи представлялись темными коридорами, но открытые места, поблекший цветник, огород, всё пространство сада, лежащее перед домом, освещались косвенными лучами выплывшей на горизонт луны. Звезды сильно мерцали. Вечер был ясен и свеж.

    Райский посмотрел с обрыва на Волгу; она сверкала вдали, как сталь. Около него, тихо шелестя, летели с деревьев увядшие листья. «Там она теперь, — думал он, глядя на Волгу, — и ни одного слова не оставила мне! Задушевное, сказанное ее грудным шепотом “прощай” примирило бы меня со всей этой злостью, которую она щедро излила на мою голову! И уехала: ни следа, ни воспоминания!» — горевал он, склонив голову, идучи по темной аллее.

    Вдруг в плечо ему слегка впились чьи-то тонкие пальцы, как когти хищной птицы, и в ухе раздался сдержанный смех.

    — Вера! — в радостном ужасе сказал он, задрожав и хватая ее за руку.

    У него даже волосы поднялись на голове.

    — Ты здесь, не за Волгой!..

    — Здесь, не за Волгой! — повторила она, продолжая смеяться и пропустила свою руку ему под руку. — Вы думали, что я отпущу вас, не простясь? Да, думали? Признавайтесь!..

    — Ты колдунья, Вера. Да, сию минуту я упрекал тебя, что ты не оставила даже слова! — говорил он, растерянный и от страха, и от неожиданной радости, которая вдруг охватила его.

    — Да как же это ты?.. В доме все говорили, что ты уехала вчера...

    Она иронически засмеялась, стараясь поглядеть ему в лицо.

    — А вы и поверили? Я готовила вам сюрприз: велела сказать, что уехала... Признавайтесь, вы не поверили, притворились?..

    — Ей-богу, нет.

    — Побожитесь еще! — говорила она, торжествуя и наслаждаясь его волнением, и опять засмеялась раздражительным смехом. — Не оставила двух слов, а осталась сама: что лучше? Говорите же! — прибавила она, шаля и заигрывая с ним.

    Он был в недоумении. Эта живость речи, быстрые движения, насмешливое кокетство — всё казалось ему неестественно в ней. Сквозь живой тон и резвость он слышал будто усталость, видел напряжение скрыть истощение сил. Ему хотелось взглянуть ей в лицо, и когда они подошли к концу аллеи, он вывел было ее на лунный свет.

    — Дай мне взглянуть на тебя: что с тобой, Вера? Какая ты резвая, веселая!.. — заметил он робко. — Что смотреть — нечего! — с нетерпением перебила она, стараясь выдернуть свою руку и увлекая его в темноту.

    Она встряхивала головой, небрежно поправляя сползавшую с плеч мантилью.

    — Веселая — оттого, что вы здесь, подле меня... — Она прижалась плечом к его плечу.

    — Что с тобой, Вера? в тебе какая-то перемена! — прошептал Райский подозрительно, не разделяя ее бурной веселости и стараясь подвести ее к свету.

    — Пойдемте, пойдемте, что за смотр такой — не люблю!.. — живо говорила она, едва стоя на месте.

    Он чувствовал, что руки у ней дрожат и что вся она трепещет и бьется в какой-то непонятной для него тревоге.

    — Да говорите же что-нибудь, рассказывайте, где были, что видели, помнили ли обо мне? А что страсть? всё мучает — да? Что это у вас, точно язык отнялся? куда девались эти «волны поэзии», этот «рай и геенна»? давайте мне рая! Я счастья хочу, «жизни»!..

    Она говорила бойко, развязно, трогая его за плечо, не стояла на месте от нетерпения, ускоряла шаг.

    — Да что это вы идете, как черепаха! Пойдемте к обрыву, спустимся к Волге, возьмем лодку, покатаемся!.. — продолжала она, таща его с собой, то смеясь, то вдруг задумываясь.

    — Вера, мне страшно с тобой, ты... нездорова! — печально сказал он.

    — А что? — спросила она вдруг, останавливаясь.

    — Откуда вдруг у тебя эта развязность, болтливость? Ты, такая сдержанная, сосредоточенная!..

    — Я очень обрадовалась вам, брат: всё смотрела в окно, прислушивалась к стуку экипажей... — сказала она и, наклонив голову, в раздумье, тише пошла подле него, всё держа свою руку на его плече и по временам сжимая сильно, как птица когти, свои тонкие пальцы.

    Ему отчего-то было тяжело. Он уже не слышал ее раздражительных и кокетливых вызовов, которым в другое время готов был верить. В нем в эту минуту умолкла собственная страсть: он болел духом за нее, вслушиваясь в ее лихорадочный лепет, стараясь вглядеться в нервную живость движений и угадать, что значило это волнение. — Что вы так странно смотрите на меня: я не сумасшедшая! — говорила она, отворачиваясь от него.

    На него напал ужас.

    «Сумасшедшие почти всегда так говорят! — подумал он, — спешат уверить всех, что они не сумасшедшие!»

    Он сам испытывал нетрезвость страсти — и мучился за себя, но он давно знал и страсти, и себя, и то не всегда мог предвидеть исход. Теперь, видя Веру, упившеюся этого недуга, он вздрагивал за нее.

    Она как будто теряет силу, слабеет. Спокойствия в ней нет больше: она собирает последние силенки, чтоб замаскироваться, уйти в себя — это явно: но и в себе ей уже тесно — чаша переполняется, и волнение выступает наружу.

    «Боже мой, что с ней будет! — в страхе думал он, — а у ней нет доверия ко мне. Она не высказывается, хочет бороться одна! кто охранит ее?..»

    «Бабушка!» — шепнул ему какой-то голос.

    — Вера! ты нездорова: ты бы поговорила с бабушкой... — серьезно сказал он.

    — Тише, молчите, помните ваше слово! — сильным шепотом сказала она. — Прощайте теперь! Завтра пойдем с вами гулять, потом в город, за покупками, потом туда, на Волгу... всюду! Я жить без вас не могу!.. — прибавила она почти грубо и сильно сжав ему плечо пальцами.

    «Что с ней!» — думал он.

    Но последние ее слова, этот грубо-кокетливый вызов, обращенный прямо к нему и на него, заставили его подумать и о своей защите, напомнили ему о его собственной борьбе и о намерении бежать.

    — Я уеду, Вера, — сказал он вслух, — я измучен, у меня нет сил больше, я умру... Прощай! зачем ты обманула меня? зачем вызвала? зачем ты здесь? Чтоб наслаждаться моими муками?.. Уеду, пусти меня!

    — Уезжайте! — сказала она, отойдя от него на шаг. — Егорка еще не успел унести чемодан на чердак!..

    Он быстро пошел, ожесточенный этой умышленной пыткой, этим издеванием над ним и над страстью. Потом оглянулся. Шагах в десяти от него, выступив немного на лунный свет, она, как белая статуя в зелени, стоит неподвижно и следит за ним с любопытством, уйдет он или нет. «Что это? что с ней? — с ужасом спрашивал он, — зачем я ей? Воткнула нож, смотрит, как течет кровь, как бьется жертва! что она за женщина?»

    Ему припомнились все жестокие, исторические женские личности, жрицы кровавых культов, женщины революции, купавшиеся в крови, и всё жестокое, что совершено женскими руками, с Юдифи до леди Макбет включительно. Он пошел и опять обернулся. Она смотрит неподвижно. Он остановился.

    «Какая красота, какая гармония во всей этой фигуре! Она — страшна, гибельна мне!» — думал он, стоя как вкопанный, и не мог оторвать глаз от стройной, неподвижной фигуры Веры, облитой лунным светом.

    Он чувствовал эту красоту нервами: ему было больно от нее. Он нехотя впился в нее глазами.

    Она пошевелилась и сделала ему призывный знак головой. Проклиная свою слабость, он медленно, шаг за шагом, пошел к ней. Она уползла в темную аллею, лишь только он подошел, и он последовал за ней.

    — Что тебе нужно, Вера, зачем ты не даешь мне покоя? Через час я уеду!.. — резко и сухо говорил он и сам всё шел к ней.

    — Не смейте, я не хочу! — сильно схватив его за руку, говорила она, — вы «раб мой», должны мне служить... Вы тоже не давали мне покоя!

    Дрожь страсти вдруг охватила его. Он чувствовал, что колени его готовы склониться и голос пел внутри него: «Да, раб, повелевай!..»

    И он хотел упасть и зарыдать от страсти у ее ног.

    — Вы мне нужны, — шептала она, — вы просили мук, казни — я дам вам их! «Это жизнь!» — говорили вы, — вот она — мучайтесь, и я буду мучаться, будем вместе мучаться... «Страсть прекрасна: она кладет на всю жизнь долгий след, и этот след люди называют счастьем!..» Кто это проповедовал? А теперь бежать: нет! оставайтесь, вместе кинемся в ту бездну! «Это жизнь, и только это!» — говорили вы — вот и давайте жить! Вы меня учили любить, вы преподавали страсть, вы развивали ее...

    — Ты гибнешь, Вера! — в ужасе сказал он, отступая.

    — Может быть, — говорила она, как будто отряхивая хмель от головы. — Так что же? что вам? не всё ли равно? вы этого хотели? «Природа влагает только страсть в живые организмы, — твердили вы, — страсть прекрасна!..» Ну вот она — любуйтесь!..

    Она забирала сильными глотками свежий, вечерний воздух.

    — Но я же и остерегал тебя: я называл страсть «волком»... — защищался он, с ужасом слушая это явное, беззащитное признание.

    — Нет, она злее, она — тигр. Я не верила, теперь верю. Знаете ту гравюру, в кабинете старого дома: тигр скалит зубы на сидящего на нем амура? Я не понимала, что это значит, бессмыслица — думала, а теперь понимаю. Да — страсть, как тигр, сначала даст сесть на себя, а потом рычит и скалит зубы...

    У Райского в душе шевельнулась надежда добраться до таинственного имени: кто! Он живо ухватился за ее сравнение страсти с тигром.

    — У нас на севере нет тигров, Вера, и сравнение твое неверно, — сказал он. — Мое вернее: твой идол — волк!

    — Браво, да, да! — смеясь нервически перебила она, — настоящий волк! как ни корми, всё к лесу глядит!

    И вдруг смолкла, как будто в отчаянии.

    — Все вы звери, — прибавила потом со вздохом, — он — волк...

    — Кто он? — тихо спросил Райский.

    — Тушин — медведь, — продолжала она, не отвечая ему, — русский, честный, смышленый медведь...

    «А! так это не Тушин!» — подумал Райский.

    — Положи руку на его мохнатую голову, — говорила она, — и спи: не изменит, не обманет... будет век служить...

    — А я кто? — вдруг, немного развеселясь, спросил Райский.

    Она близко и лукаво поглядела ему в глаза и медлила ответом.

    — Вижу, хочется сказать «осел»: скажи, Вера, не церемонься!

    — Вы? осел? — заговорила она язвительно, ходя медленно вокруг него и оглядывая его со всех сторон.

    — Право, осел! — наивно подтвердил Райский, — вижу, как ты мудришь надо мной, терплю и хлопаю ушами.

    — Какой вы осел! Вы — лиса, мягкая, хитрая: заманить в западню... тихо, умно, изящно... Вот я вас!.. Он молчал, не понимая ее.

    — Да говорите же, что молчите! — дергая его за рукав, сказала она.

    — Есть средство против этих волков.

    — Какое?

    — Мне — уехать, а тебе — не ходить вон туда... — Он показал на обрыв.

    — Дайте мне силу не ходить туда! — почти крикнула она... — Вот вы то же самое теперь испытываете, что я: да? Ну попробуйте завтра усидеть в комнате, когда я буду гулять в саду одна... Да нет, вы усидите! Вы сочинили себе страсть, вы только умеете красноречиво говорить о ней, завлекать, играть с женщиной! Лиса, лиса! вот я вас за это, постойте: еще не то будет! — с принужденным смехом и будто шутя, но горячо говорила она, впуская опять ему в плечо свои тонкие пальцы.

    Он в страхе слушал ее.

    — Ты за этим дождалась меня? — помолчав, спросил он, — чтоб сказать мне это?..

    — Да, за этим! Чтоб вы не шутили вперед с страстью, а научили бы, что мне делать теперь — вы, учитель!.. А вы подожгли дом да и бежать! «Страсть прекрасна, люби, Вера, не стыдись!» Чья это проповедь: отца Василья?

    — Я разумел разделенную страсть, — тихо оправдывался он. — Страсть прекрасна, когда обе стороны прекрасны, честны — тогда страсть не зло, а действительно величайшее счастье на всю жизнь: там нет и не нужно лжи и обманов. Если одна сторона не отвечает на страсть, она не будет напрасно увлекать другую, или, когда наступит охлаждение, она не поползет в темноте, отравляя изменой жизнь другому, а смело откроется и нанесет честно, как сама судьба, один явный и неизбежный удар — разлуку... Тогда бурь нет, а только живительный огонь...

    — Страсти без бурь нет, или это не страсть! — сказала она. — А кроме честности или нечестности, другого разлада, других пропастей разве не бывает? — спросила она после некоторого молчания. — Ну вот, я люблю, меня любят: никто не обманывает. А страсть рвет меня... Научите же теперь, что мне делать?

    — Бабушке сказать... — говорил он, бледный от страха, — позволь мне, Вера... отдай мое слово назад... — Боже сохрани! молчите и слушайте меня! А! теперь «бабушке сказать»! Стращать, стыдить меня!.. А кто велел не слушаться ее, не стыдиться? Кто смеялся над ее моралью?

    — Ты скажи мне, что с тобой, Вера? Ты то проговариваешься, то опять уходишь в тайну: я в потемках, я не знаю ничего... Тогда, может быть, я найду и средство...

    — Вы не знаете, что со мной, вы в потемках: подите сюда! — говорила она, уводя его из аллеи, и, выйдя из нее, остановилась. Луна светила ей прямо в лицо. — Смотрите, что со мной!

    У него упало сердце. Он не узнал прежней Веры. Лицо бледное, исхудалое, глаза блуждали, сверкая злым блеском, губы сжаты. С головы, из-под косынки, выпадали в беспорядке на лоб и виски две-три пряди волос, как у цыганки, закрывая ей, при быстрых движениях, глаза и рот. На плечи небрежно накинута была атласная, обложенная белым пухом мантилья, едва державшаяся слабым узлом шелкового снурка.

    — Что? — отряхивая волосы от лица, говорила она, — узнаете вашу Веру? где эта «красота», которой вы пели гимны?

    Она с жалостью улыбнулась, закрыла на минуту лицо рукой и покачала головой.

    — Что я могу сделать, Вера? — говорил он тихо, вглядываясь в ее исхудавшее лицо и больной блеск глаз. — Скажи мне: я готов умереть...

    — Умереть, умереть: зачем мне это? Помогите мне жить, дайте той прекрасной страсти, от которой «тянутся какие-то лучи на всю жизнь...» Дайте этой жизни: где она? Я, кроме огрызающегося тигра, не вижу ничего... Говорите, научите, или воротите меня назад, когда у меня еще была сила! А вы — «бабушке сказать»! уложить ее в гроб и меня с ней!.. Это, что ли, средство? Или учите не ходить туда, к обрыву... Поздно!

    — Скажи мне, кого ты любишь, все обстоятельства, имя!..

    — Кого? — вас! — сказала она с злобой, отряхивая опять пряди от лица и небрежно натягивая мантилью на плеча.

    Он боялся сказать слово, боялся пошевелиться, стоял, сложив руки назад, прислонясь к дереву. Она ходила взад и вперед торопливыми, неровными шагами. Потом остановилась и перевела дух. — Да, она сумасшедшая! — шептал он в ужасе.

    Она села на скамью, утихла и задумалась.

    — Что это со мной? — будто немного опомнившись, про себя сказала она.

    — Ты, Вера, сама бредила о свободе, ты таилась и от меня, и от бабушки, хотела независимости. Я только подтверждал твои мысли: они и мои. За что же обрушиваешь такой тяжелый камень на мою голову? — тихо оправдывался он. — Не только я, даже бабушка не смела приступиться к тебе...

    Она глубоко вздохнула, потом подошла к нему и, прижавшись головой к его плечу, слабо заговорила.

    — Да... да, не слушайте меня! У меня просто нервы расстроены. Какая страсть? Никакой страсти нет! Я шутила, как вы... со мной...

    — Ты всё еще думаешь, что я шутил! — тихо сказал он.

    Она старалась улыбнуться, взяла его за руку.

    — Прижмите руку к моей голове, — говорила она кротко, — видите, какой жар... Не сердитесь на меня, будьте снисходительны к бедной сестре! Это всё пройдет... Доктор говорит, что у женщин часто бывают припадки... Мне самой гадко и стыдно, что я так слаба...

    — Что же с тобой, бедная Вера? скажи мне...

    — Ничего... Вы только проводите меня домой, помогите взойти на лестницу — я боюсь чего-то... Я лягу... простите меня: я встревожила вас напрасно... вызвала сюда. Вы бы уехали и забыли меня. У меня просто лихорадка... Вы не сердитесь?.. — ласково сказала она.

    Он поспешно подал ей руку, тихо вывел из сада, провел через двор и довел до ее комнаты. Там зажег ей свечу.

    — Позовите Марину или Машу, чтоб легли спать тут в моей комнате... Только бабушке ни слова об этом!.. Это просто раздражение... Она перепугается... придет...

    Он боязливо, задумчиво слушал ее.

    — Что вы всё молчите, так странно смотрите на меня! — говорила она, беспокойно следя за ним глазами. — Я бог знает что наболтала в бреду... это чтоб подразнить вас... отмстить за все ваши насмешки... — прибавила она, стараясь улыбнуться. — Смотрите же, бабушке ни слова! Скажите, что я легла, чтоб завтра пораньше встать, и попросите ее... благословить меня заочно... Слышите?

    — Да, да, слышу, — рассеянно отвечал он, пожал ей руку и позвал к ней Машу.

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015