• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обрыв - Гончаров И.А.

    Роман в пяти частях

    (1869)

    Навигация по роману "Обрыв":

    Часть первая:
    Часть вторая:
    Часть третья:
    Часть четвертая:
    Часть пятая:
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)

    ХVIII

    Марья Егоровна разрядилась в шелковое платье, в кружевную мантилью, надела желтые перчатки, взяла веер — и так кокетливо и хорошо оделась, что сама смотрела невестой.

    Лишь только Татьяне Марковне доложили о приезде Викентьевой, старуха, принимавшая ее всегда запросто, радушно-дружески, тут вдруг, догадываясь, конечно, после признания Марфиньки, зачем она приехала, приняла другой тон и манеры.

    Она велела просить ее подождать в гостиной, а сама бросилась одеваться, приказав Василисе посмотреть в щелочку и сказать ей, как одета гостья. И Татьяна Марковна надела шумящее шелковое с серебристым отливом платье, турецкую шаль, пробовала было надеть массивные брильянтовые серьги, но с досадой бросила их.

    — Нейдут, уши заросли! — сказала она.

    Велела одеваться Марфиньке, Верочке и приказала мимоходом Василисе достать парадное столовое белье, старинное серебро и хрусталь к завтраку и обеду. Повару, кроме множества блюд, велела еще варить шеколад, послала за конфектами, за шампанским.

    Одевшись, сложив руки на руки, украшенные на этот раз старыми, дорогими перстнями, торжественной поступью вошла она в гостиную и, обрадовавшись, что увидела любимое лицо доброй гостьи, чуть не испортила своей важности, но тотчас оправилась и стала серьезна. Та тоже обрадовалась и проворно встала со стула и пошла ей навстречу.

    — А мой-то сумасшедший, что затеял!.. — начала она и остановилась, поглядев на Бережкову, оробела и стояла в недоумении.

    Обе они церемонно раскланялись, и Татьяна Марковна посадила гостью на диван и села подле нее.

    — Какова нынче погода? — спросила Татьяна Марковна, поджимая губы, — на Волге нет ветру?

    — Нет, тихо.

    — Вы на пароме?

    — Нет, в лодке, с гребцами, а коляска на пароме.

    — Да, кстати! Яков, Егорка, Петрушка: кто там? Что это вас не дозовешься? — сказала Бережкова, когда все трое взошли. — Велите отложить лошадей из коляски Марьи Егоровны, дать им овса и накормить кучера.

    Все бросились исполнять приказание, хотя и без того коляска была уже отложена, пока Татьяна Марковна наряжалась, подвезена под сарай, а кучер балагурил в людской за бутылкой пива.

    — Нет, нет, Татьяна Марковна, — говорила гостья, — я на полчаса. Ради Бога, не удерживайте меня: я за делом...

    — Кто ж вас пустит? — сказала Татьяна Марковна голосом, не требующим возражения. — Если б вы были здешняя, другое дело, а то из-за Волги! Что мы, первый год знакомы с вами?.. Или обидеть меня хотите?..

    — Ах, Татьяна Марковна: я вам так благодарна, так благодарна! Вы лучше родной — и Николая моего избаловали, до того что этот поросенок сегодня мне вдруг дорогой слил пулю: «Татьяна Марковна, говорит, любит меня больше родной матери!» Хотела я ему уши надрать, да на козлы ушел от меня и так гнал лошадей, что я всю дорогу дрожала от страху.

    У Татьяны Марковны вся важность опять сбежала с лица.

    — А ведь он чуть-чуть не правду сказал, — начала она, — ведь он у меня как свой! Наградил Бог вас сынком...

    — Помилуйте, он мне житья не дает: ни шагу без спора и без ссоры не ступит...

    — Милые бранятся — только тешатся!

    — Вот вы его избаловали, Татьяна Марковна, он и забрал себе в голову...

    Марья Егоровна замялась и начала топать ботинкой об пол, оглядывать и обдергивать на себе мантилью. Татьяна Марковна вдруг выпрямилась и опять напустила на себя важность.

    — Что такое? — осведомилась она с притворным равнодушием.

    — Жениться вздумал: чуть не убил меня до смерти вчера! Валяется по ковру, хватает за ноги... Я браниться, а он поцелуями зажимает рот, и смеется, и плачет...

    — В чем же дело? — спросила Бережкова церемонно, едва выслушав эти подробности.

    — Просит, молит поехать к вам, просить руки Марфы Васильевны... — конфузливо досказала Марья Егоровна.

    Татьяна Марковна, с несвойственным ей жеманством, слегка поклонилась.

    — Что я ему скажу теперь? — добавила Викентьева.

    — Это такое важное дело, Марья Егоровна, — подумавши, с достоинством сказала Татьяна Марковна, потупив глаза в пол, — что вдруг решить я ничего не могу. Надо подумать и поговорить тоже с Марфинькой. Хотя девочки мои из повиновения моего не выходят, но всё я принуждать их не могу...

    — Марфа Васильевна согласна: она любит Николеньку...

    Марья Егоровна чуть не погубила дело своего сына.

    — А почем он это знает? — вдруг, вспыхнув, сказала Татьяна Марковна. — Кто ему сказал?

    — Кажется, он объяснился с Марфой Васильевной... — пробормотала сконфуженная барыня. — За то, что Марфинька отвечала на его объяснение, она сидит теперь взаперти в своей комнате в одной юбке, без башмаков! — солгала бабушка для пущей важности. — А чтоб ваш сын не смущал бедную девушку, я не велела принимать его в дом! — опять солгала она для окончательной важности и с достоинством поглядела на гостью, откинувшись к спинке дивана.

    Та тоже вспыхнула.

    — Если б я предвидела, — сказала она глубоко обиженным голосом, — что он впутает меня в неприятное дело, я бы отвечала вчера ему иначе. Но он так уверил меня, да и я сама до этой минуты была уверена в вашем добром расположении к нему и ко мне! Извините, Татьяна Марковна, и поспешите освободить из заключения Марфу Васильевну... Виноват во всем мой: он и должен быть наказан... А теперь прощайте, и опять прошу извинить меня... Прикажите человеку подавать коляску!..

    Она даже потянулась к звонку. Но Татьяна Марковна остановила ее за руку.

    — Коляска ваша отложена, кучера, я думаю, мои люди напоили пьяным, и вы, милая Марья Егоровна, останетесь у меня и сегодня, и завтра, и целую неделю...

    — Помилуйте, после того что вы сказали, после гнева вашего на Марфу Васильевну и на моего Колю? Он действительно заслуживает наказания... Я понимаю...

    У Татьяны Марковны пропала вся важность. Морщины разгладились, и радость засияла в глазах. Она сбросила на диван шаль и чепчик.

    — Мочи нет — жарко! Извините, душечка, скиньте мантилью — вот так, и шляпку тоже. Видите, какая жара! Ну... мы их накажем вместе, Марья Егоровна: женим — у меня будет еще внук, а у вас дочь. Обнимите меня, душенька! Ведь я только старый обычай хотела поддержать. Да, видно, не везде пригожи они, эти старые обычаи! Вон я хотела остеречь их моралью — и даже нравоучительную книгу в подмогу взяла: целую неделю читали-читали, и только кончили, а они в ту же минуту почти всё это и проделали в саду, что в книге написано!.. Вот вам и мораль! Какое сватовство и церемония между нами! Обе мы знали, к чему дело идет, и если б не хотели этого — так не допустили бы их слушать соловья.

    — Ах, как вы напугали меня, Татьяна Марковна: не грех ли вам? — сказала гостья, обнимая старушку. — Не вас бы следовало, а его напугать! — заметила Татьяна Марковна, — вы уж не погневайтесь, а я пожурю Николая Андреича. Послушайте, помолчите — я его постращаю. Каков затейник!

    — Как я вам буду благодарна! Ведь я бы не поехала ни за что к вам так скоро, если б он не напугал меня вчера тем, что уж говорил с Марфой Васильевной. Я знаю, как она вас любит и слушается, и притом она дитя. Сердце мое чуяло беду. «Что он ей там наговорил?» — думала я всю ночь — и со страху не спала, не знала, как показаться к вам на глаза. От него не добьешься ничего. Скачет, прыгает, как ртуть, по комнате. Я, признаюсь, и согласилась больше для того, чтоб он отстал, не мучил меня; думаю, после дам ему нагоняй и назад возьму слово. Даже хотела подучить вас отказать, что будто не я, а вы... Не поверите, всю истрепал, измял! крику что у нас было, шуму — ах ты Господи, какое наказание с ним!

    — И я не спала. Моя-то смиренница ночью приползла ко мне, вся дрожит, лепечет: «Что я наделала, бабушка, простите, простите, беда вышла!» Я испугалась, не знала, что и подумать... Насилу она могла пересказать: раз пять принималась, пока кончила.

    — Что же у них было? что ей мой наговорил?

    Татьяна Марковна с усмешкой махнула рукой.

    — Уж и не знаю, кто из них лучше — он или она? Как голуби!

    Татьяна Марковна пересказала сцену, переданную Марфинькой с стенографической верностью. И обе засмеялись сквозь слезы.

    — Давно я думаю, что они — пара, Марья Егоровна, — говорила Бережкова, — боялась только, что молоды уж очень оба. А как погляжу на них, да подумаю, так вижу, что они никогда старше и не будут.

    — С летами придет и ум, будут заботы — и созреют, — договорила Марья Егоровна. — Оба они росли у нас на глазах: где им было занимать мудрости, ведь не жили совсем!

    Викентьев пришел, но не в комнату, а в сад, и выжидал, не выглянет ли из окна его мать. Сам он выглядывал из-за кустов. Но в доме — тишина.

    Мать его и бабушка уж ускакали в это время за сто верст вперед. Они слегка и прежде всего порешили вопрос о приданом, потом перешли к участи детей, где и как им жить; служить ли молодому человеку и зимой жить в городе, а летом в деревне — так настаивала Татьяна Марковна и ни за что не соглашалась на предложение Марьи Егоровны — отпустить детей в Москву, в Петербург и даже за границу.

    — Испортить хотите их, — говорила она, — чтоб они нагляделись там «всякого нового распутства», нет, дайте мне прежде умереть. Я не пущу Марфиньку, пока она не приучится быть хозяйкой и матерью!

    И рассуждая так, они дошли чуть не до третьего ребенка, когда вдруг Марья Егоровна увидела, что из-за куста то высунется, то спрячется чья-то голова. Она узнала сына и указала Татьяне Марковне.

    Обе позвали его, и он решился войти, но прежде долго возился в передней, будто чистился, оправлялся.

    — Милости просим, Николай Андреич! — ядовито поздоровалась с ним Татьяна Марковна, а мать смотрела на него иронически.

    Он быстро взглядывал то на ту, то на другую и ерошил голову.

    — Здравствуйте, Татьяна Марковна, — сунулся он поцеловать у ней руку, — я вам привез концерты в билет... — начал он скороговоркой.

    — Что ты мелешь, опомнись... — остановила его мать.

    — Ох: билеты в концерт, благотворительный. Я взял и вам, маменька, и Вере Васильевне, и Марфе Васильевне, и Борису Павлычу... Отличный концерт: первая певица из Москвы...

    — Зачем нам в концерт? — сказала бабушка, глядя на него искоса, — у нас соловьи в роще хорошо поют. Вот ужо пойдем их слушать даром.

    Марья Егоровна закусила от смеха губу. Викентьев сконфузился, потом засмеялся, потом вскочил.

    — Я в канцелярию теперь пойду, — сказал он, но Татьяна Марковна удержала его.

    — Сядьте, Николай Андреич, да послушайте, что я вам скажу, — серьезно заговорила она.

    Он видел, что собирается гроза, и начал метаться в беспокойстве, не зная, чем отвратить ее. Он поджимал под себя ноги и клал церемонно шляпу на колени или вдруг вскакивал, подходил к окну и высовывался из него почти до колен. — Сиди же смирно, когда Татьяна Марковна с тобою говорить хочет, — сказала мать.

    — Что ваша совесть говорит вам? — начала пилить Бережкова, — как вы оправдали мое доверие? А еще говорите, что любите меня и что я люблю вас — как сына! А разве добрые дети так поступают? Я считала вас скромным, послушным, думала, что вы сбивать с толку бедную девочку не станете, пустяков ей не будете болтать...

    Она остановилась. Он мрачно посмотрел на мать.

    — Что! — сказала она, — поделом тебе!

    — Татьяна Марковна, я не успел нынче позавтракать: нет ли чего? — вдруг попросил он, — я голоден...

    — Видите, какой хитрый! — сказала Бережкова, обращаясь к его матери. — Он знает мою слабость, а мы думали, что он дитя! Не поддели, не удалось: хоть и проситесь в женихи!

    Викентьев обернул шляпу вверх дном и забарабанил по ней пальцами.

    — Не треплите шляпу: она не виновата, а лучше скажите, чего это вы вздумали, что за вас отдадут Марфиньку?

    Вдруг у него краска сбежала с лица — он с горестным изумлением взглянул на Татьяну Марковну, потом на мать.

    — Послушайте, не шутите со мной, — сказал он в тревоге, — если это шутка, так она жестока. Шутите вы, Татьяна Марковна, или нет?

    — А как вы думаете?

    — Думаю, что шутите: вы добрая, не то что...

    Он поглядел на мать.

    — Каков волчонок, Татьяна Марковна!

    — Нет: не шутя скажу, что не хорошо сделал, батюшка, что заговорил с Марфинькой, а не со мной. Она дитя, как бывают дети, и без моего согласия ничего бы не сказала. Ну а если б я не согласилась?

    — Так вы согласились! — вдруг вспрыгнув, сказал он.

    — Погоди, погоди — сядь, сядь! — обе закричали на него.

    — С другой бы, может быть, так и надо сделать, а не с ней, — продолжала Татьяна Марковна. — Тебе, сударь, надо было тихонько сказать мне, а я бы сумела лучше тебя допытаться у нее, любит она или нет? А ты сам вздумал...

    — Ей-богу, нечаянно... Татьяна Марковна...

    — Да не божитесь: даже слушать тошно...

    — Всё проклятый соловей наделал...

    — Вот теперь «проклятый», а вчера так не знал цены ему!

    — Я и не думал, и в голову не приходило — ей-богу... Однако позвольте доложить в свое оправдание вот что, — торопился высказать Викентьев, ерошил голову и смело смотрел в глаза им обеим. — Вы хотите, чтоб я поступил, как послушный, благонравный мальчик, то есть съездил бы к тебе, маменька, и спросил твоего благословения, потом обратился бы к вам, Татьяна Марковна, и просил бы быть истолковательницей моих чувств, потом через вас получил бы «да» и при свидетелях выслушал бы признание невесты, с глупой рожей поцеловал бы у ней руку, и оба, не смея взглянуть друг на друга, играли бы комедию, любя с позволения старших... Разве это счастье?

    — А по-твоему лучше: ночью в саду нашептывать девушке... — перебила мать.

    — Лучше, maman: вспомни себя...

    — Каков, ах ты! — обе закричали на него, — откуда это у него берется? Соловей, что ли, сказал тебе?

    — Да, соловей, он пел, а мы росли: он нам всё рассказал, и пока мы с Марфой Васильевной будем живы — мы забудем многое, всё, но этого соловья, этого вечера, шепота в саду и ее слез никогда не забудем. Это-то счастье и есть, первый и лучший шаг его — и я благодарю Бога за него и благодарю вас обеих, тебя, мать, и вас, бабушка, что вы обе благословили нас... Вы это сами думаете, да только так, из упрямства, не хотите сознаться: это нечестно...

    У него даже навернулись слезы.

    — Если б надо было опять начать, я опять вызвал бы Марфиньку в сад... — добавил он.

    Татьяна Марковна в умилении обняла его.

    — Бог тебя простит, добрый, милый внучек! Так, так: ты прав, с тобой, а не с другим, Марфинька только и могла слушать соловья...

    Викентьев бросился на колени.

    — Бабушка, бабушка! — говорил он. — Вот уж и бабушка: не рано ли стал величать? Да и к лицу ли тебе жениться? Погоди года два, три — созрей.

    — Поумней! — подсказала мать, — перестань повесничать.

    — Если б вы обе не согласились, — сказал он, — я бы...

    — Что?

    — Уехал бы сегодня же отсюда: и в гусары пошел бы, и долгов наделал бы, совсем пропал бы!

    — Еще грозит! — сказала Татьяна Марковна. — Я вольничать вам не дам — сударь!

    — Отдайте мне только Марфу Васильевну, и я буду тише воды, ниже травы, буду слушаться, даже ничего... не съем без вашего спроса...

    — Полно, так ли?

    — Так, так: ей-богу...

    — Еще отстаньте от божбы, а то...

    Он бросился целовать руки Бережковой.

    — А кушать всё хочется? — спросила Татьяна Марковна.

    — Нет: уж мне теперь не до еды!

    — Что ж: уж не отдать ли за него Марфиньку, Марья Егоровна?

    — Не стоит, Татьяна Марковна: да и рано. Пусть бы года два...

    Он налетел на мать и поцелуем залепил ей рот.

    — Видите, какого сорванца вы пускаете в дом! — говорила мать, оттолкнув его прочь.

    — Со мной не смеет, я его уйму — подойди-ка сюда...

    Он подошел к Татьяне Марковне: она его перекрестила и поцеловала в лоб.

    — Ух! — сказал он, садясь, — мучительницы вы обе: зачем так терзали — сил нет!

    — Вперед будь умнее!

    — Где же Марфа Васильевна?.. я побегу...

    — Погоди, имей терпение!.. они у меня не такие верченые! — сказала бабушка.

    — Опять терпение!

    — Теперь оно и начинается: полно скакать и бегать, ты не мальчик, да и она не дитя. Ведь сам говоришь, что соловей вам растолковал обоим, что вы «созрели» — ну так и остепенись! Он немного смутился от этого справедливого замечания и скромно остался в гостиной, пока пошли за Марфинькой.

    — Ни за что не пойду! И сохрани Господи! — отвечала она и Марине, и Василисе.

    Наконец сама бабушка с Марьей Егоровной отыскали ее за занавесками постели в углу, под образами, и вывели ее оттуда, раскрасневшуюся, не одетую, старающуюся закрыть лицо руками.

    Обе принялись целовать ее и успокоивать. Но она наотрез отказалась идти к обеду и к завтраку, пока все не перебывали у ней в комнате и не поздравили по очереди.

    Точно так же она убегала и от каждого гостя, который приезжал поздравлять, когда весть пронеслась по городу.

    Вера с покойной радостью услыхала, когда бабушка сказала ей об этом:

    — Я давно ждала этого, — сказала она.

    — Теперь, если б Бог дал пристроить тебя... — начала было Татьяна Марковна со вздохом, но Вера остановила ее.

    — Бабушка! — сказала она с торопливым трепетом, — ради Бога, если любите меня, как я вас люблю... то обратите все попечения на Марфиньку. Обо мне не заботьтесь.

    — Разве я тебя меньше люблю? Может быть, у меня сердце больше болит по тебе...

    — Знаю, и это мучает меня... Бабушка! — почти с отчаянием молила Вера, — вы убьете меня, если у вас сердце будет болеть обо мне...

    — Что ты говоришь, Верочка? опомнись!..

    — Это убьет меня, я говорю не шутя, бабушка.

    — Да чем, чем: что у тебя на уме, что на сердце? — говорила тоже почти с отчаянием бабушка, — разве не станет разумения моего или сердца у меня нет, что твое счастье или несчастье... чужое мне?..

    — Бабушка! у меня другое счастье и другое несчастье, нежели у Марфиньки. Вы добры, вы умны, дайте мне свободу...

    — Ты успокой меня: скажи только, что с тобой?..

    — Ничего, бабушка, нет: только не старайтесь пристроивать меня...

    — Ты горда, Вера! — с горечью сказала старушка. — Да, бабушка, может быть: что же мне делать?

    — Не Бог вложил в тебя эту гордость!

    Вера не отвечала, но страдала невыразимо оттого, что бабушка не понимала ее, что она не могла растолковать себя ей. Она металась в тоске.

    — Открой мне душу: я пойму, может быть, сумею облегчить горе, если есть...

    — Когда оно настанет — и я не справлюсь одна... тогда я приду к вам — и ни к кому больше, да к Богу! Не мучьте меня теперь и не мучьтесь сами... Не ходите, не смотрите за мной...

    — Не поздно ли будет тогда, когда горе придет?.. — прошептала бабушка. — Хорошо, — прибавила она вслух, — успокойся, дитя мое! я знаю, что ты не Марфинька, и тревожить тебя не стану.

    Она поцеловала ее со вздохом и ушла скорыми шагами, понурив голову. Это было единственное темное облачко, помрачавшее ее радость, и она усердно молилась, чтобы оно пронеслось, не сгустившись в тучу.

    Вера долго ходила взволнованная по саду и мало-помалу успокоилась. В беседке она увидела Марфиньку и Викентьева и быстро пошла к ним. Она еще не сказала ни слова Марфиньке после новости, которую узнала утром.

    Она подошла к ней, пристально и ласково поглядела ей в глаза, потом долго целовала ей глаза, губы, щеки. Положив ее голову, как ребенка, на руку себе, она любовалась ее чистой, младенческой красотой и крепко сжала в объятиях.

    — Ты должна быть счастлива! — сказала она, с блеснувшими вдруг и спрятавшимися слезами.

    — И будет! — подсказал Викентьев.

    — Ты, Верочка, будешь еще счастливее меня! — отвечала Марфинька, краснея. — Посмотри, какая ты красавица, какая умная — мы с тобой — как будто не сестры! здесь нет тебе жениха. Правда, Николай Андреевич?

    Вера молча пожала ей руку.

    — Николай Андреевич, знаете ли, кто она? — спросила Вера, указывая на Марфиньку.

    — Ангел! — отвечал он без запинки, как солдат на перекличке.

    — Ангел! — с улыбкой передразнила она его. — Вот она кто! — сказала Вера, указывая на кружившуюся около цветка бабочку, — троньте неосторожно, цвет крыльев пропадет, пожалуй, и совсем крыло оборвете. Смотрите же, балуйте, любите, ласкайте ее, но Боже сохрани — огорчить! Когда придет охота обрывать крылья, так идите ко мне: я вас тогда!.. — заключила она, ласково погрозив ему.

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015