• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты
  • Только сейчас ресторан для двоих с большими скидками.




     

    Обрыв - Гончаров И.А.

    Роман в пяти частях

    (1869)

    Навигация по роману "Обрыв":

    Часть первая:
    Часть вторая:
    Часть третья:
    Часть четвертая:
    Часть пятая:
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)

    XII

    Свидание наедине с Крицкой напомнило ему о его «обязанности к другу», на которую он так торжественно готовился недавно и от которой отвлекла его Вера. У него даже забилось сердце, когда он оживил в памяти свои намерения оградить домашнее счастье этого друга.

    Леонтья не было дома, и Ульяна Андреевна встретила Райского с распростертыми объятиями, от которых он сухо уклонился. Она называла его старым другом, «шалуном», слегка взяла его за ухо, посадила на диван, села к нему близко, держа его за руку.

    Райский едва терпел эту прямую атаку и растерялся в первую минуту от быстрого и неожиданного натиска, который вдруг перенес его в эпоху старого знакомства с Ульяной Андреевной и студенческих шалостей: но это было так давно!

    — Что вы, Ульяна Андреевна, опомнитесь — я не студент, а вы не девочка!.. — упрекнул он ее.

    — Для меня вы всё тот же милый студент, шалун, а я для вас та же послушная девочка...

    Она вскочила с места, схватила его за руки и три раза повернулась с ним по комнате, как в вальсе.

    — А кто мне платье разорвал, помните?..

    Он смотрел на нее, стараясь вспомнить.

    — Забыли как ловили за талию, когда я хотела уйти!.. Кто на коленях стоял? Кто ручки целовал! Нате, поцелуйте, неблагодарный! А я для вас та же Улинька!

    — Жаль! — сказал он со вздохом, — ужели вы не забыли старые шалости?

    — Нет, нет — всё помню, всё помню! — И она вертела его за руки по комнате.

    Ему легче казалось сносить тупое, бесплодное и карикатурное кокетничанье седеющей Калипсо, всё ищущей своего Телемака, нежели этой простодушной нимфы, ищущей встречи с сатиром...

    А она, с блеском на рыжеватой маковке и бровях, с огнистым румянцем, ярко проступавшим сквозь веснушки, смотрела ему прямо в лицо лучистыми, горячими глазами, с беспечной радостью, отважной решимостью и затаенным смехом.

    Он отворачивался от нее, старался заговорить о Леонтье, о его занятиях, ходил из угла в угол и десять раз подходил к двери, чтоб уйти, но чувствовал, что это не легко сделать.

    Он попал будто в клетку тигрицы, которая, сидя в углу, следит за своей жертвой: и только он брался за ручку двери, она уже стояла перед ним, прижавшись спиной к замку, и глядя на него своим смеющимся взглядом без улыбки.

    Куда он ни оборачивался, он чувствовал, что не мог уйти из-под этого взгляда, который, как взгляд портретов, всюду следил за ним.

    Он сел и погрузился в свою задачу о «долге», думал, с чего начать. Он видел, что мягкость тут не поможет: надо бросить «гром» на эту играющую позором женщину, назвать по имени стыд, который она так щедро льет на голову его друга.

    Он молча, холодно осматривал ее с ног до головы, даже позволил себе легкую улыбку презрения.

    А она, отворотясь от этого сухого взгляда, обойдет сзади стул и вдруг нагнется к нему и близко взглянет ему в лицо, положит на плечо руки или нежно щипнет его за ухо — и вдруг остановится на месте, оцепенеет, смотрит в сторону глубоко-задумчиво, или в землю, точно перемогает себя, или — может быть — вспоминает лучшие дни, Райского-юношу, потом вздохнет, очнется — и опять к нему...

    Он зорко наблюдал ее.

    — Что вы так смотрите на меня, не по-прежнему, старый друг? — говорила она тихо, точно пела, — разве ничего не осталось на мою долю в этом сердце? А помните, когда липы цвели?

    — Я ничего не помню, — сухо говорил он, — всё забыл!

    — Неблагодарный! — шептала она и прикладывала руку к его сердцу, потом щипала опять за ухо или за щеку и быстро переходила на другую сторону.

    — Разве всё отдали Вере: да? — шептала она.

    — Вере? — вдруг спросил он, отталкивая ее.

    — Тс-тс — всё знаю — молчите. Забудьте на минуту свою милую...

    «Нет, — думал он, — в другой раз, когда Леонтий будет дома, я где-нибудь в углу, в саду, дам ей урок, назову ее по имени, и ее поведение, а теперь...»

    Он встал. — Пустите, Ульяна Андреевна: я в другой раз приду, когда Леонтий будет дома, — сухо сказал он, стараясь отстранить ее от двери.

    — А вот этого я и не хочу, — отвечала она, — очень мне весело, что вы придете при нем — я хочу видеть вас одного: хоть на час будьте мой — весь мой... чтоб никому ничего не досталось! И я хочу быть — вся ваша... вся! — страстно шепнула она, кладя голову ему на грудь. — Я ждала этого, видела вас во сне, бредила вами, не знала, как заманить. Случай помог мне — вы мой, мой, мой! — говорила она, охватывая его руками за шею и целуя воздух.

    «Ну, это — не Полина Карповна, с ней надо принять решительные меры!» — подумал Райский и энергически, обняв за талию, отвел ее в сторону и отворил дверь.

    — Прощайте, — сказал он, махнув шляпой, — до свидания! Я завтра...

    Шляпа очутилась у ней в руке — и она, нагнув голову, подняла шляпу вверх и насмешливо махала ею над головой.

    Он хотел схватить шляпу, но Ульяна Андреевна была уже в другой комнате и протягивала шляпу к нему, маня за собой.

    — Возьмите! — дразнила она.

    Он молча наблюдал ее.

    — Дайте шляпу! — сказал он после некоторого молчания.

    — Возьмите.

    — Отдайте.

    — Вот она.

    — Поставьте на пол.

    Она поставила и отошла к окну. Он вошел к ней в комнату и бросился к шляпе, а она бросилась к двери, заперла и положила ключ в карман.

    Они смотрели друг на друга: Райский — с холодным любопытством, она — с дерзким торжеством, сверкая смеющимися глазами. Он молча дивился красоте ее римского профиля.

    «Да, Леонтий прав: это — камея; какой профиль, какая строгая, чистая линия затылка, шеи! И эти волосы так же густы, как бывало...»

    Он вдруг вспомнил, зачем пришел, и сделал строгое лицо. — Понимаете ли вы сами, какую сцену играете? — с холодной важностью произнес он.

    — Милый Борис! — нежно говорила она, протягивая руки и маня к себе, — помните сад и беседку? Разве эта сцена — новость для вас? Подите сюда! — прибавила скороговоркой, шепотом, садясь на диван и указывая ему место возле себя.

    — А муж? — вдруг сказал он.

    — Что муж? всё такой же дурак, как и был!

    — Дурак! — с упреком, возвысив голос, повторил он. — И вы так платите ему за его доброту, за доверие!..

    — Да разве его можно любить?

    — Отчего же не любить?

    — Таких не любят... Подите сюда!.. — шептала опять.

    — Но вы любили же когда-нибудь?

    Она отрицательно покачала головой.

    — Зачем же вы шли замуж?

    — Это совсем другое дело: он взял, я и вышла. Куда ж мне было деться!

    — И обманываете целую жизнь, каждый день, уверяете его в любви...

    — Никогда не уверяю, да он и не спрашивает. Видите, и не обманываю!

    — Но помилуйте, что вы делаете!! — говорил он, стараясь придать ужас голосу.

    Она, с затаенным смехом, отважно смотрела на него; глаза у ней искрились.

    — Что я делаю!!! — с комическим ужасом передразнила она, — всё люблю вас, неблагодарный, всё верна милому студенту Райскому... Подите сюда!

    — Если б он знал! — говорил Райский, боязливо ворочая глазами вокруг и останавливая их на ее профиле.

    — Не узнает, а если б и узнал — так ничего. Он дурак!

    — Нет, не дурак, а слабый, любящий до слепоты. И вот — его семейное счастье!

    — А чем он несчастлив? — вспыхнув, сказала Ульяна Андреевна, — поищите ему другую такую жену. Если не посмотреть за ним, он мимо рта ложку пронесет. Он одет, обут, ест вкусно, спит покойно, знает свою латынь: чего ему еще больше? И будет с него. А любовь не про таких!

    — Про каких же? — Про таких, как вы... Подите сюда!

    — Но он вам верит, он поклоняется вам...

    — Я ему не мешаю: он муж — чего ж ему еще?

    — Ваша ласка, попечения — всё это должно принадлежать ему.

    — Всё и принадлежит — разве его не ласкают, противного урода этакого! Попробовали бы вы...

    — Зачем же эта распущенность, этот Шарль!..

    Она опять вспыхнула.

    — Какой вздор — Шарль! Кто это вам напел? противная бабушка ваша — вздор, вздор!

    — Я сам слышал...

    — Что вы слышали?

    — В саду, как вы шептались, как...

    — Это всё пустое, вам померещилось! М-r Шарль придет, спросит сухарь, стакан красного вина — выпьет и уйдет.

    Она отошла к окну и в досаде начала ощипывать листья и цветы в горшках. И у ней лицо стало как маска, и глаза перестали искриться, а сделались прозрачны, бесцветны — «как у Веры тогда…» — думал он. «Да, да, да — вот он, этот взгляд, один и тот же у всех женщин, когда они лгут, обманывают, таятся... Русалки!»

    — Ваше сердце, Ульяна Андреевна, ваше внутреннее чувство... — говорил он.

    — Еще что!

    — Словом — совесть не угрызает вас, не шепчет вам, как глубоко оскорбляете вы бедного моего друга...

    — Какой вздор вы говорите — тошно слушать! — сказала она, вдруг обернувшись к нему и взяв его за руки. — Ну кто его оскорбляет? Что вы мне мораль читаете! Леонтий не жалуется, ничего не говорит... Я ему отдала всю жизнь, пожертвовала собой: ему покойно, больше ничего не надо, а мне-то каково без любви! Какая бы другая связалась с ним!..

    — Он так вас любит!

    — Куда ему? Умеет ли он любить! Он даже и слова о любви не умеет сказать: выпучит глаза на меня — вот и вся любовь! точно пень! Дались ему книги, уткнет нос в них и возится с ними. Пусть же они и любят его! Я буду для него исправной женой, а любовницей (она сильно потрясла головой) — никогда!

    — Да вы новейший философ, — весело заметил Райский, — не смешиваете любви с браком: мужу... — Мужу — щи, чистую рубашку, мягкую подушку и покой...

    — А любовь?

    — А любовь... вот кому! — сказала она — и вдруг обвилась руками около шеи Райского, затворила ему рот крепким и продолжительным поцелуем.

    Он остолбенел и даже зашатался на месте. А она не выпускала его шеи из объятий, обдавала искрами глаз, любуясь действием поцелуя.

    — Постойте... постойте, — говорил он, озадаченный, — вспомните... я друг Леонтья, моя обязанность...

    Она затворила ему рот маленькой рукой — и он... поцеловал руку.

    «Нет! — говорил он, стараясь не глядеть на ее профиль и жмурясь от ее искристых, широко открытых глаз, — момент настал, брошу камень в эту холодную, бессердечную статую».

    Он освободился из ее объятий, поправил смятые волосы, отступил на шаг и выпрямился.

    — А стыд — куда вы дели его, Ульяна Андреевна? — сказал он резко.

    — Стыд... стыд... — шептала она, обливаясь румянцем и пряча голову на его груди, — стыд я топлю в поцелуях...

    Она опять прильнула к его щеке губами.

    — Опомнитесь и оставьте меня! — строго сказал он, — если в доме моего друга поселился демон, я хочу быть ангелом-хранителем его покоя...

    — Не говорите, ах, не говорите мне страшных слов... — почти простонала она. — Вам ли стыдить меня? Я постыдилась бы другого... А вы! Помните?.. Мне страшно, больно, я захвораю, умру... Мне тошно жить, здесь такая скука...

    — Оправьтесь, встаньте, вспомните, что вы женщина... — говорил он.

    Она судорожно, еще сильнее прижалась к нему, пряча голову у него на груди.

    — Ах, — сказала она, — зачем, зачем вы... это говорите?.. Борис — милый Борис... вы ли это...

    — Пустите меня! Я задыхаюсь в ваших объятиях! — сказал он, — я изменяю самому святому чувству — доверию друга... Стыд да падет на вашу голову!..

    Она вздрогнула, потом вдруг вынула из кармана ключ, которым заперла дверь, и бросила ему в ноги. После этого руки у ней упали неподвижно, она взглянула на Райского мутно, сильно оттолкнула его, повела глазами вокруг себя, схватила себя обеими руками за голову — и испустила крик, так что Райский испугался и не рад был, что вздумал будить женское заснувшее чувство.

    — Ульяна Андреевна! опомнитесь, придите в себя! — говорил он, стараясь удержать ее за руки. — Я нарочно, пошутил, виноват!..

    Но она не слушала, качала в отчаянии головой, рвала волосы, сжимала руки, вонзая ногти в ладони, и рыдала без слез.

    — Что я, где я? — говорила она, ворочая вокруг себя изумленными глазами. — Стыд... стыд... — отрывисто вскрикивала она. — Боже мой, стыд... да, жжет — вот здесь!

    Она рвала манишку на себе.

    Он расстегнул или скорее разорвал ей платье и положил ее на диван. Она металась, как в горячке, испуская вопли, так что слышно было на улице.

    — Ульяна Андреевна, опомнитесь! — говорил он, ставши на колени, целуя ей руки, лоб, глаза.

    Она взглядывала мельком на него, делая большие глаза, как будто удивляясь, что он тут, потом вдруг судорожно прижимала его к груди и опять отталкивала, твердя: «стыд! стыд! жжет... вот здесь... душно...»

    Он понял в ту минуту, что будить давно уснувший стыд следовало исподволь, с пощадой, если он не умер совсем, а только заглох: «Всё равно, — подумал он, — как пьяницу нельзя вдруг оторвать от чарки — горячка будет!»

    Он не знал, что делать, отпер дверь, бросился в столовую, забежал с отчаяния в какой-то темный угол, выбежал в сад — чтоб позвать кухарку, зашел в кухню, хлопая дверьми — нигде ни души.

    Он захватил ковш воды, прибежал назад: одну минуту колебался, не уйти ли ему, но оставить ее одну в этом положении — казалось ему жестокостью.

    Она всё металась и стонала, волосы у ней густой косой рассыпались по плечам и груди. Он стал на колени, поцелуями зажимал ей рот, унимал стоны, целовал руки, глаза.

    Мало-помалу она ослабела, потом оставалась минут пять в забытьи, наконец пришла в себя, остановила на нем томный взгляд и — вдруг дико, бешено стиснула его руками за шею, прижала к груди и прошептала:

    — Вы мой... мой!.. Не говорите мне страшных слов... «Оставь угрозы, свою Тамару не брани», — повторила она лермонтовский стих — с томною улыбкой.

    «Господи! — застонало внутри его, — что мне делать!»

    — Не станете? — шепотом прибавила она, крепко держа его за голову, — вы мой?

    Райский не мог в ее руках повернуть головы, он поддерживал ее затылок и шею: римская камея лежала у него на ладони во всей прелести этих молящих глаз, полуоткрытых, горячих губ...

    Он не отводил глаз от ее профиля, у него закружилась голова... Румяные и жаркие щеки ее запылали ярче и жгли ему лицо. Она поцеловала его, он отдал поцелуй. Она прижала его крепче, прошептала чуть слышно:

    — Вы мой теперь: никому не отдам вас!..

    Он не бранил, не сказал больше ни одного «страшного» слова... «Громы» умолкли...

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015