• Иван Гончаров.ру
  • Биография Гончарова
  • Произведения
  • Публицистика
  • Стихи Гончарова
  • Письма Гончарова
  • Критика
  • Рефераты



  •  

    Обрыв - Гончаров И.А.

    Роман в пяти частях

    (1869)

    Навигация по роману "Обрыв":

    Часть первая:
    Часть вторая:
    Часть третья:
    Часть четвертая:
    Часть пятая:
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV
    I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)

    IV

    Уже сели за стол, когда пришел Николай Васильевич, одетый в коротенький сюртук, с безукоризненно завязанным галстухом, обритый, сияющий белизной жилета, моложавым видом и красивыми, душистыми сединами.

    — Bonjour, bonjour! — отвечал он, кивая всем. — Я не обедаю с вами, не беспокойтесь, ne vous derangez pas,1 — говорил он, когда ему предлагали сесть. — Я за городом сегодня.

    — Помилуй, Nicolas, за городом! — сказала Анна Васильевна. — Ведь там еще не растаяло... Или давно ревматизм не мучил?

    Пахотин пожал плечами.

    — Что делать! Се que femme veut, Dieu le veut!2 Вчера la petite Nini3 заказала Виктору обед на ферме: «Хочу, говорит, подышать свежим воздухом...» Вот и я хочу!..

    — Пожалуйста, пожалуйста! — замахала рукой Надежда Васильевна, — поберегите подробности для этой petite Nini.

    — Вы напрасно рискуете, — сказал Аянов, — я в теплом пальто озяб.

    — Э! mon cher Иван Иванович: а если б вы шубу надели, так и не озябли бы!..

    — Partie de plaisir4 за городом — в шубах! — сказал Райский.

    — За городом! Ты уже представляешь себе, с понятием «за городом», — и зелень, и ручьи, и пастушков, а может быть, и пастушку... Ты артист! А ты представь себе загородное удовольствие без зелени, без цветов...

    — Без тепла, без воды... — перебил Райский.

    — И только с воздухом... А воздухом можно дышать и в шубе. Итак, я еду в шубе... Надену кстати бархатную ермолку под шляпу, потому что вчера и сегодня чувствую шум в голове: всё слышится, будто колокола звонят; вчера в клубе около меня по-немецки болтают, а мне кажется грызут грецкие орехи... А всё же поеду. О женщины!

    — Это тоже — Дон Жуан? — спросил тихонько Аянов у Райского.

    — Да, в своем роде. Повторяю тебе, Дон Жуаны, как Дон Кихоты, разнообразны до бесконечности. У этого погасло артистическое, тонкое чувство поклонения красоте. Он поклоняется грубо, чувственно...

    — Ну, брат, какую ты метафизику устроил из красоты!

    — Женщины, — продолжал Пахотин, — теперь только и находят развлечение с людьми наших лет. (Он никогда не называл себя стариком.) И как они любезны: например, Pauline сказала мне...

    — Пожалуйста, пожалуйста! — заговорила с нетерпением Надежда Васильевна. — Уезжайте, если не хотите обедать...

    — Ах, ma soeur! два слова, — обратился он к старшей сестре и, нагнувшись, тихо, с умоляющим видом что-то говорил ей.

    — Опять! — с холодным изумлением перебила Надежда Васильевна. — Нету! — упрямо сказала потом.

    — Quinze cents!5 — умолял он.

    — Нету, нету, mon frere: к Святой неделе вы получили три тысячи, и уж нет... Это ни на что не похоже...

    — Eh bien, mille roubles!6 Графу отдать: я у него на той неделе занял: совестно в глаза смотреть.

    — Нету и нету: а на меня вам не совестно смотреть?

    Он отошел от нее и в раздумье пожевал губами.

    — Вам сказывали люди, папа, что граф сегодня заезжал к вам? — спросила Софья, услыхав имя графа.

    — Да; жаль, что не застал. Я завтра буду у него.

    — Он завтра рано уезжает в Царское Село.

    — Он сказал?

    — Да, он заходил сюда. Он говорит, что ему нужно бы видеть вас, дело какое-то...

    Пахотин опять пожевал губами.

    — Знаю, знаю, зачем! — вдруг догадался он, — бумаги разбирать — merci, а к Святой опять обошел меня, а Илье дали! Qu’il aille se promener!7 Ты не была в Летнем саду? — спросил он у дочери. — Виноват, я не поспел...

    — Нет, я завтра поеду с Catherine: она обещала заехать за мной.

    Он поцеловал дочь в лоб и уехал. Обед кончился; Аянов и старухи уселись за карты.

    — Ну, Иван Иваныч, не сердитесь, — сказала Анна Васильевна, — если опять забуду да свою трефовую даму побью. Она мне даже сегодня во сне приснилась. И как это я ее забыла! Кладу девятку на чужого валета, а дама на руках...

    — Случается! — сказал любезно Аянов.

    Райский и Софья сидели сначала в гостиной, потом перешли в кабинет Софьи.

    — Что вы делали сегодня утром? — спросил Райский.

    — Ездила в институт, к Лидии.

    — А! к кузине. Что она, мила? Скоро выйдет?

    — К осени; а на лето мы ее возьмем на дачу. Да, она очень мила, похорошела, только еще смешна... и все они пресмешные...

    — А что?

    — Окружили меня со всех сторон; от всего приходят в восторг: от кружева, от платья, от серег; даже просили показать ботинки... — Софья улыбнулась.

    — Что ж, вы показали?

    — Нет. Надо летом отучить Лидию от этих наивностей...

    — Зачем же отучить? Наивные девочки, которых все занимает, веселит, и слава Богу, что занимают ботинки, потом займут их деревья и цветы на вашей даче... Вы и там будете мешать им?

    — О нет, цветы, деревья — кто ж им будет мешать в этом? Я только помешала им видеть мои ботинки; это не нужно, лишнее.

    — Разве можно жить без лишнего, без ненужного?

    — Кажется, вы сегодня опять намерены воевать со мной? — заметила она. — Только, пожалуйста, не громко, а то тетушки поймают какое-нибудь слово и захотят знать подробности: скучно повторять.

    — Если всё свести на нужное и серьезное, — продолжал Райский, — куда как жизнь будет бедна, скучна! Только что человек выдумал, прибавил к ней — то и красит ее. В отступлениях от порядка, от формы, от ваших скучных правил только и есть отрады...

    — Если б ma tante услыхала вас на этом слове... «отступления от правил»... — заметила Софья.

    — Сейчас бы сказала: «пожалуйста, пожалуйста!» — досказал Райский. — А вы что скажете? — спросил он. — Обойдитесь хоть однажды без «ma tante»! Или это ваш собственный взгляд на отступления от правил, проведенный только через авторитет ma tante?

    — Вы, по обыкновению, хотите из желания девочек посмотреть ботинки сделать важное дело, разбранить меня и потом заставить согласиться с вами... да?

    — Да, — сказал Райский.

    — Что у вас за страсть преследовать мои бедные правила?

    — Потому что они не ваши.

    — Чьи же?

    — Тетушкины, бабушкины, дедушкины, прабабушкины, прадедушкины: вон всех этих полинявших господ и госпож в робронах, манжетах...

    Он указал на портреты.

    — Вот видите, как много за мои правила, — сказала она шутливо. — А за ваши?..

    — Еще больше! — возразил Райский и открыл портьеру у окна. — Посмотрите, все эти идущие, едущие, снующие взад и вперед, все эти живые, не полинявшие люди — все за меня! Идите же к ним, кузина, а не от них назад! Там жизнь... — Он опустил портьеру. — А здесь — кладбище.

    — По крайней мере можете ли вы, cousin, однажды навсегда сделать résumé: какие это их правила, — она указала на улицу, — в чем они состоят, и отчего то, чем жило так много людей и так долго, вдруг нужно менять на другое, которым живут...

    — В вашем вопросе есть и ответ: «жило», — сказали вы, и — отжило, прибавлю я. А эти, — он указал на улицу, — живут! Как живут — рассказать этого нельзя, кузина. Это значит рассказать вам жизнь вообще, и современную в особенности. Я вот сколько времени рассказываю вам всячески: в спорах, в примерах, читаю... а всё не расскажу.

    — Кто ж виноват, — я?

    — Вы, кузина; чего другого, а рассказывать я умею. Но вы непоколебимы, невозмутимы, не выходите из своего укрепления... и я вам низко кланяюсь.

    Он низко поклонился ей. Она смотрела на него с улыбкой.

    — Будем оба непоколебимы: не выходить из правил, кажется, это всё... — сказала она.

    — Не выходить из слепоты — не бог знает какой подвиг!.. Мир идет к счастью, к успеху, к совершенству...

    — Но ведь я... совершенство, cousin? Вы мне третьего дня сказали и даже собрались доказать, если б я только захотела слушать...

    — Да, вы совершенны, кузина; но ведь Венера Милосская, головки Грёза, женщины Рубенса — еще совершеннее вас. Зато... ваша жизнь, ваши правила... куда как несовершенны!

    — Что же надо делать, чтоб понять эту жизнь и ваши мудреные правила? — спросила она покойным голосом, показывавшим, что она не намерена была сделать шагу, чтоб понять их, и говорила только потому, что об этом зашла речь.

    — Что делать? — повторил он. — Во-первых, снять эту портьеру с окна, и с жизни тоже, и смотреть на всё открытыми глазами, тогда поймете вы, отчего те старики полиняли и лгут вам, обманывают вас бессовестно из своих позолоченных рамок...

    — Cousin! — с улыбкой за резкость выражения вступилась Софья за предков.

    — Да, да, — задорно продолжал Райский, — они лгут. Вот посмотрите, этот напудренный старик с стальным взглядом, — говорил он, указывая на портрет, висевший в простенке, — он был, говорят, строг даже к семейству, люди боялись его взгляда... Он так и говорит со стены: «Держи себя достойно», — чего: человека, женщины, что ли? нет, — «достойно рода, фамилии», и если, Боже сохрани, явится человек с вчерашним именем, с добытым собственной головой и руками значением — «не возводи на него глаз, помни, ты носишь имя Пахотиных!..» Ни лишнего взгляда, ни смелой, естественной симпатии... Боже сохрани от «mésalliance»! А сам — кого удостоивал или кого не удостоивал сближения с собой? «Il faut bien placer ses affections!»8 — говорит он на своем нечеловеческом наречии, высказывающем нечеловеческие понятия. А на какие affections разбросал сам свою жизнь, здоровье? Положил ли эти affections на эту сухую старушку с востреньким носиком, жену свою?.. — Райский указал на другой женский портрет. — Нет, она смотрит что-то невесело, глаза далеко ушли во впадины: это такая же жертва хорошего тона, рода и приличий... как и вы, бедная, несчастная кузина...

    — Cousin, cousin! — с усмешкой останавливала его Софья.

    — Да, кузина: вы обмануты, и ваши тетки прожили жизнь в страшном обмане и принесли себя в жертву призраку, мечте, пыльному воспоминанию... Он велел! — говорил он, глядя почти с яростью на портрет, — сам жил обманом, лукавством или силою, мотал, творил ужасы, а другим велел не любить, не наслаждаться!

    — Cousin! пойдемте в гостиную: я не сумею ничего отвечать на этот прекрасный монолог... Жаль, что он пропадает даром! — чуть-чуть насмешливо заметила она.

    — Да, — отвечал он, — предок торжествует. Завещанные им правила крепки. Он любуется вами, кузина: спокойствие, безукоризненная чистота и сияние окружают вас, как ореол...

    Он вздохнул.

    — Все это лишнее, ненужное, cousin! — сказала она, — ничего этого нет. Предок не любуется на меня, и ореола нет, а я любуюсь на вас и долго не поеду в драму: я вижу сцену здесь, не трогаясь с места... И знаете, кого вы напоминаете мне? Чацкого...

    Он задумался, и сам мысленно глядел на себя и улыбнулся.

    — Это правда, я глуп, смешон, — сказал он, подходя к ней и улыбаясь весело и добродушно, — может быть, я тоже с корабля попал на бал... Но и Фамусовы в юбке! — он указал на теток. — Ужели лет через пять, через десять...

    Он не досказал своей мысли, сделал нетерпеливый жест рукой и сел на диван.

    — О каком обмане, силе, лукавстве говорите вы? — спросила она. — Ничего этого нет. Никто мне ни в чем не мешает... Чем же виноват предок? Тем, что вы не можете рассказать своих правил? Вы много раз принимались за это, и все напрасно...

    — Да, с вами напрасно, это правда, кузина! Предки ваши...

    — И ваши тоже: у вас тоже есть они.

    — Предки наши были умные, ловкие люди, — продолжал он, — где нельзя было брать силой и волей, они создали систему, она обратилась в предание — и вы гибнете систематически, по преданию, как индиянка, сожигающаяся с трупом мужа...

    — Послушайте, m-r Чацкий, — остановила она, — скажите мне, по крайней мере, от чего я гибну? От того, что не понимаю новой жизни, не... не поддаюсь... как вы это называете... развитию? Это ваше любимое слово. Но вы достигли этого развития, да? а я всякий день слышу, что вы скучаете... вы иногда наводите на всех скуку...

    — И на вас тоже?

    — Нет, не шутя, мне жаль вас...

    — Говоря о себе, не ставьте себя наряду со мной, кузина: я урод, я... я... не знаю, что я такое, и никто этого не знает. Я больной, ненормальный человек, и притом я отжил, испортил, исказил... или нет, не понял своей жизни. Но вы цельны, определенны, ваша судьба так ясна, и между тем я мучаюсь за вас. Меня терзает, что даром уходит жизнь, как река, текущая в пустыне... А то ли суждено вам природой? Посмотрите на себя...

    — Что же мне делать, cousin: я не понимаю? Вы сейчас сказали, что для того, чтобы понять жизнь, нужно, во-первых, снять портьеру с нее. Положим, она снята, и я не слушаюсь предков: я знаю, зачем, куда бегут все эти люди, — она указала на улицу, — что их занимает, тревожит: что же нужно во-вторых?

    — Во-вторых, нужно...

    Он встал, заглянул в гостиную, подошел тихо к ней и тихо, но внятно сказал:

    — Любить!

    — Voilа le grand mot!9 — насмешливо заметила она.

    Оба замолчали.

    — Вы, кажется, и их упрекали, зачем они не любят? — с улыбкой прибавила она, показав головой к гостиной на теток.

    Райский махнул с досадой на теток рукой.

    — Вы будто лучше теток, кузина? — возразил он. — Только они стары, больны, а вы прекрасны, блистательны, ослепительны...

    — Merci, merci, — нетерпеливо перебила она с своей обыкновенной, как будто застывшей улыбкой.

    — Что же вы не спросите меня, кузина, что значит любить, как я понимаю любовь?

    — Зачем? Мне не нужно это знать.

    — Нет, вы не смеете спросить!

    — Почему?

    — Они услышат. — Райский указал на портреты предков. — Они не велят... — Он указал в гостиную на теток.

    — Нет, он услышит! — сказала она, указывая на портрет своего мужа во весь рост, стоявший над диваном, в готической золоченой раме.

    Она встала, подошла к зеркалу и задумчиво расправляла кружево на шее.

    Райский между тем изучал портрет мужа: там видел он серые глаза, острый, небольшой нос, иронически сжатые губы и коротко остриженные волосы, рыжеватые бакенбарды. Потом взглянул на ее роскошную фигуру, полную красоты, и мысленно рисовал того счастливца, который мог бы, по праву сердца, велеть или не велеть этой богине. «Нет, нет, не этот! — думал он, глядя на портрет, — это тоже предок, не успевший еще полинять; не ему, а принципу своему покорна ты...»

    — Вы так часто обращаетесь к своему любимому предмету, к любви, а посмотрите, cousin, ведь мы уж стары, пора перестать думать об этом! — говорила она, кокетливо глядя в зеркало.

    — Значит, пора перестать жить... Я — положим, а вы, кузина?

    — Как же живут другие, почти все?

    — Никто! — с уверенностью перебил он.

    — Как? По-вашему, князь Пьер, Анна Борисовна, Лев Петрович... все они...

    — Живут — или воспоминаниями любви, или любят, да притворяются...

    Она засмеялась и стала собирать в симметрию цветы, потом опять подошла к зеркалу.

    — Да, любили или любят, конечно, про себя, и не делают из этого никаких историй, — досказала она и пошла было к гостиной.

    — Одно слово, кузина! — остановил он ее.

    — О любви? — спросила она, останавливаясь.

    — Нет, не бойтесь, по крайней мере теперь я не расположен к этому. Я хотел сказать другое.

    — Говорите, — мягко сказала она, садясь.

    — Я пойду прямо к делу: скажите мне, откуда вы берете это спокойствие, как удается вам сохранить тишину, достоинство, эту свежесть в лице, мягкую уверенность и скромность в каждом мерном движении вашей жизни? Как вы обходитесь без борьбы, без увлечений, без падений и без побед? Что вы делаете для этого?

    — Ничего! — с удивлением сказала она. — Зачем вы хотите, чтоб со мной делались какие-то конвульсии?

    — Но ведь вы видите других людей около себя, не таких, как вы, а с тревогой на лице, с жалобами...

    — Да, вижу и жалею: ma tante, Надежда Васильевна, постоянно жалуется на тик, а папá на приливы...

    — А другие, а все? — перебил он, — разве так живут? Спрашивали ли вы себя, отчего они терзаются, плачут, томятся, а вы нет? Отчего другим по три раза в день приходится тошно жить на свете, а вам нет? Отчего они мечутся, любят и ненавидят, а вы нет?..

    — Вы про тех говорите, — спросила она, указывая головой на улицу, — кто там бегает, суетится? Но вы сами сказали, что я не понимаю их жизни. Да, я не знаю этих людей и не понимаю их жизни. Мне дела нет...

    — Дела нет! Ведь это значит дела нет до жизни! — почти закричал Райский, так что одна из теток очнулась на минуту от игры и сказала им громко: «Что вы всё там спорите: не подеритесь!.. И о чем это они?»

    — Опять «жизни»: вы только и твердите это слово, как будто я мертвая! Я предвижу, что будет дальше, — сказала она, засмеявшись, так что показались прекрасные зубы. — Сейчас дойдем до правил и потом... до любви.

    — Нет, не отжил еще Олимп! — сказал он. — Вы, кузина, просто олимпийская богиня — вот и конец объяснению, — прибавил, как будто с отчаянием, что не удается ему всколебать это море. — Пойдемте в гостиную!

    Он встал. Но она сидела.

    — Вы не удостоиваете смертных снизойти до них, взглянуть на их жизнь, живете олимпийским неподвижным блаженством, вкушаете нектар и амброзию — и благо вам!

    — Чего же еще: у меня всё есть, и ничего мне не надо...

    Она не успела кончить, как Райский вскочил.

    — Вы высказали свой приговор сами, кузина, — напал он бурно на нее, — «у меня всё есть, и ничего мне не надо»! А спросили ли вы себя хоть раз о том: сколько есть на свете людей, у которых ничего нет и которым всё надо? Осмотритесь около себя: около вас шелк, бархат, бронза, фарфор. Вы не знаете, как и откуда является готовый обед, у крыльца ждет экипаж и везет вас на бал и в оперу. Десять слуг не дадут вам пожелать и исполняют почти ваши мысли... Не делайте знаков нетерпения: я знаю, что всё это общие места... А думаете ли вы иногда, откуда это всё берется и кем доставляется вам? Конечно, не думаете. Из деревни приходят от управляющего в контору деньги, а вам приносят на серебряном подносе, и вы, не считая, прячете в туалет...

    — Тетушка десять раз сочтет и спрячет к себе, — сказала она, — а я, как институтка, выпрашиваю свою долю, и она выдает мне, вы знаете, с какими наставлениями.

    — Да, но выдает. Вы выслушаете наставления и потом тратите деньги. А если б вы знали, что там, в тамбовских или орловских ваших полях, в зной, жнет беременная баба...

    — Cousin! — с ужасом попробовала она остановить его, но это было нелегко, когда Райский входил в пафос.

    — Да, а ребятишек бросила дома — они ползают с курами, поросятами, и если нет какой-нибудь дряхлой бабушки дома, то жизнь их каждую минуту висит на волоске: от злой собаки, от проезжей телеги, от дождевой лужи... А муж ее бьется тут же, в бороздах на пашне, или тянется с обозом в трескучий мороз, чтоб добыть хлеба, буквально хлеба — утолить голод с семьей, и, между прочим, внести в контору пять или десять рублей, которые потом приносят вам на подносе... Вы этого не знаете: «вам дела нет», — говорите вы...

    На ее лицо легла тень непривычного беспокойства, недоумения.

    — Чем же я тут виновата и что я могу сделать? — тихо сказала она, смиренно и без иронии.

    — Я не проповедую коммунизма, кузина, будьте покойны. Я только отвечаю на ваш вопрос: «что делать», и

    хочу доказать, что никто не имеет права не знать жизни. Жизнь сама тронет, коснется, пробудит от этого блаженного успения — и иногда очень грубо. Научить «что делать» — я тоже не могу, не умею. Другие научат. Мне хотелось бы разбудить вас: вы спите, а не живете. Что из этого выйдет, я не знаю — но не могу оставаться и равнодушным к вашему сну.

    — А вы сами, cousin, что делаете с этими несчастными: ведь у вас есть тоже мужики и эти... бабы? — спросила она с любопытством.

    — Мало делаю или почти ничего, к стыду моему или тех, кто меня воспитывал. Я давно вышел из опеки, а управляет всё тот же опекун — и я не знаю как. Есть у меня еще бабушка, в другом уголке, — там какой-то клочок земли есть: в их руках всё же лучше, нежели в моих. Но я, по крайней мере, не считаю себя вправе отговариваться неведением жизни — знаю кое-что, говорю об этом, вот хоть бы и теперь, иногда пишу, спорю — и всё же делаю. Но, кроме того, я выбрал себе дело: я люблю искусство и... немного занимаюсь... живописью, музыкой... пишу... — досказал он тихо, и смотрел на конец своего сапога.

    — Это очень серьезно, что вы мне сказали! — произнесла она задумчиво. — Если вы не разбудили меня, то напугали. Я буду дурно спать. Ни тетушки, ни Paul, муж мой, никогда мне не говорили этого — и никто. Иван Петрович, управляющий, привозил бумаги, счеты, я слышала, говорили иногда о хлебе, о неурожае. А... о бабах этих... и о ребятишках... никогда.

    — Да, это mauvais genre!10 Ведь при вас даже неловко сказать «мужик» или «баба», да еще беременная... Ведь «хороший тон» не велит человеку быть самим собой... Надо стереть с себя всё свое и походить на всех!

    — Когда-нибудь... мы проведем лето в деревне, cousin, — сказала она живее обыкновенного, — приезжайте туда, и... и мы не велим пускать ребятишек ползать с собаками — это прежде всего. Потом попросим Ивана Петровича не посылать... этих баб работать... Наконец, я не буду брать своих карманных денег...

    — Ну, их положит в свой карман Иван Петрович. Оставим это, кузина. Мы дошли до политической и всякой экономии, до социализма и коммунизма — я в этом не силен. Довольно того, что я потревожил ваше спокойствие. Вы говорите, что дурно уснете — вот это и нужно: завтра не будет, может быть, этого сияния на лице, но зато оно засияет другой, не ангельской, а человеческой красотой. А со временем вы постараетесь узнать, нет ли и за вами какого-нибудь дела, кроме визитов и праздного спокойствия, и будете уже с другими мыслями глядеть и туда, на улицу. Представьте только себя там, хоть изредка: например, если б вам пришлось идти пешком в зимний вечер, одной взбираться в пятый этаж, давать уроки? Если б вы не знали, будет ли у вас топлена комната и выработаете ли вы себе на башмаки и на салоп, — да еще не себе, а детям? И потом убиваться неотступною мыслью, что вы сделаете с ними, когда упадут силы?.. И жить под этой мыслью, как под тучей, десять, двадцать лет...

    — C’est assez, cousin!11 — нетерпеливо сказала она. — Возьмите деньги и дайте туда...

    Она указала на улицу.

    — Сами учитесь давать, кузина; но прежде надо понять эти тревоги, поверить им, тогда выучитесь и давать деньги.

    Оба замолчали.

    — Так вот те principes... А что дальше? — спросила она.

    — Дальше... любить... и быть любимой...

    — И что ж потом?

    — Потом... «плодиться, множиться и населять землю»: а вы не исполняете этого завета...

    Она покраснела и как ни крепилась, но засмеялась, и он тоже, довольный тем, что она сама помогла ему так определительно высказаться о конечной цели любви.

    — А если я любила? — отозвалась она.

    — Вы? — спросил он, вглядываясь в ее бесстрастное лицо. — Вы любили и... страдали?

    — Я была счастлива. Зачем непременно страдать?

    — Вы оттого и не знаете жизни, не ведаете чужих скорбей: кому что нужно, зачем мужик обливается потом, баба жнет в нестерпимый зной — всё от того, что вы не любили! А любить не страдая — нельзя. Нет! — сказал он, — если б лгал ваш язык, не солгали бы глаза, изменились бы хоть на минуту эти краски. А глаза ваши говорят, что вы как будто вчера родились...

    — Вы поэт, артист, cousin, вам, может быть, необходимы драмы, раны, стоны, и я не знаю, что еще! Вы не понимаете покойной, счастливой жизни, я не понимаю вашей...

    — Это я вижу, кузина; но поймете ли? — вот что хотел бы я знать! Любили и никогда не выходили из вашего олимпийского спокойствия?

    Она отрицательно покачала головой.

    — Как это вы делали, расскажите! Так же сидели, глядели на все покойно, так же, с помощью ваших двух фей, медленно одевались, покойно ждали кареты, чтоб ехать туда, куда рвалось сердце? не вышли ни разу из себя, тысячу раз не спросили себя мысленно, там ли он, ждет ли, думает ли? не изнемогли ни разу, не покраснели от напрасно потерянной минуты или от счастья, увидя, что он там? И не сбежала краска с лица, не являлся ни испуг, ни удивление, что его нет?

    Она отрицательно покачала головой.

    — Не приходилось вам обрадоваться, броситься к нему, не найти слов, когда он войдет вот сюда?..

    — Нет, — сказала она с прежней усмешкой.

    — А когда вы ложились спать...

    В лице у ней появилось беспокойство.

    — Не стоял он тут?.. — продолжал он.

    — Что вы, cousin! — почти с ужасом сказала она.

    — Не стоял он хоть в воображении у вас, не наклонялся к вам?..

    — Нет, нет... — отвергала она, качая головой.

    — Не брал за руку, не раздавался поцелуй?..

    Краска разлилась по ее щекам.

    — Cousin, я была замужем, вы знаете... assez, assez, de grace...12

    — Если б вы любили, кузина, — продолжал он, не слушая ее, — вы должны помнить, как дорого вам было проснуться после такой ночи, как радостно знать, что вы существуете, что есть мир, люди и он...

    Она опустила длинные ресницы и дослушивала с нетерпением, шевеля концом ботинки.

    — Если этого не было, как же вы любили, кузина? — заключил он вопросом.

    — Иначе.

    — Расскажите: зачем таить возвышенную любовь?..

    — Я не таю: в ней не было ничего ни таинственного, ни возвышенного, а так, как у всех...

    — Ах, только не у всех, нет, нет! И если вы не любили и еще полюбите когда-нибудь, тогда что будет с вами, с этой скучной комнатой? Цветы не будут стоять так симметрично в вазах, и всё здесь заговорит о любви.

    — Довольно, довольно! — остановила она с полуулыбкой, не от скуки нетерпения, а под влиянием как будто утомления от раздражительного спора. — Я воображаю себе обеих тетушек, если б в комнате поселился беспорядок, — сказала она, смеясь, — разбросанные книги, цветы — и вся улица смотрит свободно сюда!..

    — Опять тетушки! — упрекнул он. — Ни шагу без них! И всю жизнь так?

    — Да... конечно, — задумавшись, сказала она. — Как же?

    — А сами что? Ужели ни одного свободного побуждения, собственного шага, каприза, шалости, хоть глупости?..

    Она думала, казалось, припоминала что-то, потом вдруг улыбнулась и слегка покраснела.

    — А, кузина, вы краснеете! значит, тетушки не всегда сидели тут, не всё видели и знали! Скажите мне, что такое! — умолял он.

    — Я вспомнила в самом деле одну глупость и когда-нибудь расскажу вам. Я была еще девочкой. Вы увидите, что и у меня были и слезы, и трепет, и краска... et tout ce que vous aimez tant!13 Но расскажу с тем, чтобы вы больше о любви, о страстях, о стонах и воплях не говорили. А теперь пойдемте к тетушкам.

    Он вышел в гостиную, а она подошла к горке, взяла флакон, налила несколько капель одеколона на руку и задумчиво понюхала, потом оправилась у зеркала и вышла в гостиную.

    Она села подле теток и стала пристально следить за игрою, а Райский за нею.

    Она была покойна, свежа. А ему втеснилось в душу, напротив, беспокойство, желание узнать, что у ней теперь на уме, что в сердце, хотелось прочитать в глазах, затронул ли он хоть нервы ее; но она ни разу не подняла на него глаз. И потом уже, когда после игры подняла, заговорила с ним — все то же в лице, как вчера, как третьего дня, как полгода назад.

    «Чем и как живет эта женщина! Если не гложет ее мука, если не волнуют надежды, не терзают заботы, — если она в самом деле “выше мира и страстей”, отчего она не скучает, не томится жизнью... как скучаю и томлюсь я? Любопытно узнать!»

    Сноски:

    1 не беспокойтесь (фр.).

    2 Чего хочет женщина — того хочет Бог! (фр.).

    3 крошка Нини (фр.).

    4 Увеселительная прогулка (фр.).

    5 — Полторы тысячи! (фр.).

    6 — Ну, тысячу рублей! (фр.).

    7 Пусть убирается! (фр.).

    8 «Надо соблюдать осторожность в своих привязанностях!» (фр.).

    9 — Какое громкое слово! (фр.).

    10 дурной тон (фр.).

    11 Довольно, кузен! (фр.)

    12 довольно, довольно, помилосердствуйте (фр.).

    13 и все, что вы так любите! (фр.).

    Читать далее>>

    Скачать роман "Обрыв" в формате .doc (827КБ)


    Все права защищены, использование материалов без прямой активной ссылки на наш сайт категорически запрещено © 2008-2015